— Я не знаю, были ли на него документы. Лю привёз его из Китая. Дипломатическим каналом, полагаю. Тут уже вопросы к твоей конторе…

— И теперь этот камень…

— Неизвестно где. Если убийца забрал контейнер целиком — камень в изоляции. Если нет…

Я не закончил. Не требовалось. Денис Ушаков, директор Департамента по контролю оборота магических артефактов, знал о мёртвых камнях не понаслышке.

— Мёртвый сапфир такого размера, — Денис заговорил медленно, как человек, проговаривающий вслух собственный кошмар, — без контейнера, в столице империи…

— Бомба замедленного действия, — закончил я за него.

Денис встал и прошёлся по кабинету. Привычка, которую я наблюдал уже не первый год, — Ушаков думал в движении, как и мы с отцом. Видимо, у людей, привыкших принимать решения, ноги работали синхронно с головой.

— Ты рассказал Завьялову? — спросил он.

— Пока нет. Решил сначала поделиться с тобой.

— И правильно сделал. Но и молчать нельзя. Каждый час, пока камень не найден, — это риск. Мне нужно знать: контейнер на месте или нет. Если Сыскное составило опись вещей из номера Лю — контейнер должен быть в списке. Металлический кейс с кодовыми замками — такую вещь не пропустишь.

— А если его нет в списке?

Денис посмотрел на меня — и в его глазах я увидел то, что видел нечасто: не тревогу, не страх, а холодную решимость человека, который понимает, что от его действий зависят жизни.

— Если его нет в списке, я подниму Департамент на поиск неучтённых опасных артефактов. Наши люди умеют работать, не привлекая внимания. Прочешем все каналы: ломбарды, скупки, чёрный рынок, ювелирные мастерские. Если камень всплывёт — мы его найдём.

— А если не всплывёт?

— Всплывёт. — Денис помолчал. — Но мне нужно от тебя одно, Саша. Полное описание камня. Размер, форма, цвет, характеристики контейнера. Всё, что ты запомнил. Это войдёт в закрытый розыскной лист — доступ только я и двое моих доверенных экспертов. Сейчас, пока Марья Ивановна разогревает жаркое.

Я описал. Подробно, с точностью, на которую способен ювелир с полуторавековым стажем.

Денис записывал в свой телефон — быстро, сосредоточенно. Когда я закончил, он перечитал записи, кивнул и убрал телефон.

— Завтра утром я свяжусь с Сыскным. Запрошу копию описи вещей из номера. У меня есть право — Департамент может затребовать информацию по любому делу, если есть основания подозревать наличие опасных артефактов. А основания у нас теперь есть.

Он направился к двери, но остановился на полпути и обернулся.

— Саша.

— Да?

— Заказ Лю. Ящик с мёртвым камнем. Вы ведь не успели его принять?

— Нет. Я должен был дать ответ в течение двух недель.

— Значит, юридически вы не связаны. Но… — он посмотрел на меня. — Если камень найдётся, кто-то всё равно должен будет с ним работать. Изолировать, нейтрализовать, утилизировать. Для этого нужен специалист. Мастер. Высшего уровня.

— Знаю. Именно поэтому мой экзамен на восьмой ранг никто не отменял.

Вторая неделя тренировок с Барсуковым напоминала подъём в гору по обледеневшему склону: каждый шаг давался с усилием, но вершина становилась ближе. И, что не менее важно, склон перестал быть незнакомым. Тело запоминало маршрут.

Утро начиналось одинаково: семь утра, тренировочный зал на Каменноостровском, укреплённые стены с поглотителями, восстановленные плиты на полу. Барсуков — в тренировочных штанах, с незажжённой трубкой в зубах и лицом хирурга, готовящегося к очередной операции. Ни приветствий, ни разминки, ни преамбулы. «Начинаем» — и поехали.

Сегодняшнее утро не стало исключением.

— Четыре стихии, — скомандовал Барсуков, едва я вошёл в зал. — Земляная арка, огненный свод, водяной щит, воздушный кокон. Удержание — максимум. Приступайте.

Я закрыл глаза и начал собирать конструкцию.

Плиты пола затрещали, камень поднялся двумя столбами и сомкнулся аркой. Земля давно перестала быть вызовом.

Следом — огонь. Раскалённая дуга над аркой, стабильная, ровная. Жар ощущался даже через барьеры, но я контролировал температуру с точностью термостата. Огонь был моим вторым языком — не таким родным, как земля, но и им я владел в совершенстве.

Воздух… Спираль начала закручиваться вокруг конструкции — витки, петли, самоподдерживающееся вращение. Кокон встал, чуть вибрируя на стыках с огненным сводом.

И, наконец, вода. Водяной щит начал формироваться. На этот раз — увереннее, чем неделю назад. Тело привыкало. Энергетические каналы, по выражению Барсукова, «утаптывались» — как тропинка в лесу, по которой ходят каждый день. Сначала продираешься через кусты, потом идёшь свободно, а ещё позже — бежишь.

До бега было ещё далеко, но и продираться я уже перестал.

Щит встал — рыхловатый, не идеальный, но встал. И, что главное, он держался. Я чувствовал, как четыре стихии вибрируют в моих руках, словно четыре струны одного инструмента, и если одна фальшивит — сбивается весь аккорд. Вода фальшивила — чуть-чуть, на грани восприятия, — но остальные три компенсировали. Двенадцать секунд. Тринадцать…

Четырнадцать.

На пятнадцатой секунде водяной щит начал подтекать. Я почувствовал характерное расползание — как мокрый песок, который медленно оседает, — и мягко, контролируемо отпустил конструкцию. Она осела без грохота, без пара, без каменной крошки. Ещё одна маленькая победа: даже разрушение стало аккуратным.

— Четырнадцать, — произнёс Барсуков, глядя на секундомер. Потом перевёл взгляд на меня. — Давайте воду отдельно.

Я восстановил дыхание и поднял водяной щит снова — уже без нагрузки остальных трёх стихий. Десять, двадцать, тридцать…

На сорок первой секунде щит дрогнул, но устоял. На пятьдесят третьей начал терять плотность. Я отпустил на пятьдесят четвёртой, не дожидаясь провала.

— Пятьдесят четыре, — Барсуков достал блокнот, в котором вёл записи с аккуратностью главного бухгалтера Государственного казначейства. — Уже значительно лучше, Александр Васильевич. Это хорошо.

Подполковник не разбрасывался похвалами, но его признание моего успеха дорогого стоило.

Мы сделали ещё три подхода — с перерывами по пять минут, в которые я выпивал по полбутылки воды и пытался не думать о том, что через два часа в мастерской меня ждут эскизы парюры для Абрикосовой.

— Хватит, — наконец, скомандовал Барсуков. — На сегодня всё.

Я опустил руки. Рубашку можно было выжимать — с меня сошло столько пота, что хватило бы заполнить приличную лужу. Руки дрожали, но уже не так сильно, как неделю назад. Тело закалялось.

Барсуков бросил мне очередную бутылку воды. Я выпил её залпом и опустился на скамейку у стены.

— Фёдор Владимирович, — спросил я, отдышавшись. — Успею?

Барсуков посмотрел на меня — прищуренным, оценивающим взглядом охотника, определяющего расстояние до цели.

— Если не будете геройствовать и не свалитесь с температурой — успеете. Тело адаптируется быстрее, чем я ожидал. У вас есть… — он помедлил, подбирая слово, — интуиция стихии. Как будто руки знают, что делать, раньше, чем голова отдаёт команду. Я такое видел у людей, которые занимаются магией с детства. С трёх-четырёх лет. Но вы, насколько мне известно, начали позже.

Интуиция, хах! Если бы он знал, что за этой «интуицией» стояли годы практики в другом теле… Но он знать не мог — и не должен был.

— У меня хорошие учителя, — ответил я.

— Завтра у вас выходной, — продолжил Барсуков, убирая секундомер. — Спите, ешьте, не трогайте стихии. Организм должен отдыхать.

— Понял.

— В понедельник начнём наращивать давление. Добавлю внешние помехи во время удержания. Ветер, вибрация пола, звуковые удары. На экзамене комиссия может проверять устойчивость конструкции нештатными воздействиями. Особенно если в составе будет представитель Военно-магической академии — эти любят неожиданности.

— Значит, будем учиться работать под давлением, — улыбнулся я.