— Хороший разрушающий приём, — произнёс он. — С внутренним резонансом. Где учились?

— Подсмотрел у вас принцип, — ответил я.

Зимин посмотрел на меня — долго, пристально. Потом уголок его рта чуть дрогнул — первое и, вероятно, единственное проявление эмоции за весь экзамен.

— Наглец, — сказал он. Без злости, без укора. Скорее — с одобрением.

Адъютант великого князя Павел Константинович подошёл последним.

— Его императорское высочество будет доволен, — сказал он тихо. — Поздравляю, Александр Васильевич. Вы оправдали доверие.

Я поблагодарил его и повернулся к выходу. Осталось дойти до машины, а там можно будет рухнуть на заднее сидение и отключиться до самого дома.

У двери я поднял голову.

Наверху на галерее второго яруса — узком балконе, опоясывавшем зал под куполом, — стоял Барсуков. Он смотрел на меня сверху вниз, скрестив руки на груди. Когда наши взгляды встретились, он кивнул.

Я кивнул в ответ и всё же выдавил из себя усталую улыбку.

Впервые за месяц я проснулся в полдень.

Тело приняло решение за меня: будильник прозвенел в семь. Не приходя в сознание, я выключил его, перевернулся на другой бок — и провалился обратно в долгожданный целебный сон. Без сновидений, без тревоги, без привычного ощущения, что снова нужно вставать, куда-то бежать и непременно успеть, иначе всё рухнет. Просто темнота и покой.

Стихийные каналы благодарно приходили в норму, как и отдохнувшие мышцы после долгого напряжения. Давление в висках, преследовавшее меня всю последнюю неделю, исчезло. Руки не дрожали. Голова была ясной и лёгкой, и магическое «похмелье» понемногу отступало.

За завтраком, который был для домочадцев обедом, собралась вся семья.

Марья Ивановна, узнав, что «Александр Васильевич наконец-то изволили выспаться», приготовила для меня стол, достойный именин: мои любимые блины-налистники с творогом и сметаной, каша, варёные яйца, свежий хлеб, масло и неизменные пирожки. Кухарка стояла рядом и лучилась удовлетворением.

Семья же за обе щёки уплетала щи и картофельное пюре с биточками. Голод у родни был зверский, что говорило об активной работе.

— Отец, — сказал я, намазывая масло на хлеб, — после трапезы я хотел бы заглянуть в мастерскую. Посмотреть, как дела с парюрой для Абрикосовой, проверить наработки по тому военному заказу…

Не дав мне договорить, Василий поднял руку — жест, который я видел у него, когда он останавливал подмастерьев, лезущих к верстаку без разрешения.

— Нет, Саша, — отрезал он. — Ты отдыхаешь. У меня в мастерской есть Воронин и Егоров, и они прекрасно справляются. Парюра — на мне. Военный заказ — под контролем. Ты в ближайшее время мне не нужен.

Вот это новости!

— Но…

— Саша, — отец строго посмотрел на меня, и я понял, что спорить будет трудно. — Ты вчера едва не залил кровью экзаменационный зал Ранговой комиссии. Барсуков всё видел и позвонил мне. Он рекомендовал минимум неделю без стихий. Так что ты будешь отдыхать. Это не просьба, сын. Это приказ главы семьи.

Я повернулся к Лене в надежде найти союзницу.

— Могу помочь с организацией приёма. Рассадка гостей на банкете, меню, логистика…

Сестра оторвалась от телефона, на котором листала новости, и посмотрела на меня с выражением, которое я видел у неё, когда кто-то пытался вмешаться в идеально выстроенный процесс.

— У меня два новых помощника, Саша. Оба, стоит отметить, толковые. Один координирует поставщиков, второй ведёт переписку с гостями. Виктория Сабурова работает с декораторами. Всё идёт по графику, всё под контролем. Спасибо, конечно, но если ты влезешь сейчас, ты только собьёшь мне систему. А я лишь недавно всё наладила…

— Матушка? — обратился я к Лидии Павловне, как к последней инстанции. На неё была вся надежда.

Она улыбнулась с обезоруживающей мягкостью и положила приборы.

— Эскизы для Шуваловой я закончила вчера. Встреча с графиней назначена на следующую неделю. Репетиция с Леной у нас завтра. Мне ты тоже пока не нужен, родной. Отдыхай с чистой совестью.

Я обвёл взглядом стол. Да они все сговорились!

Отец был невозмутим и твёрд. Мать едва заметно улыбалась, а Лена уткнулась обратно в телефон, делая вид, что происходящее вообще её не касалось. Марья Ивановна ловким движением положила мне на тарелку ещё один пирожок.

Меня только что отстранили от всех дел. Единогласно. Без права апелляции!

У Александра Фаберже, одного из самых молодых обладателей восьмого магического ранга, сына победителя Императорского конкурса, наследника ювелирной династии… впервые за несколько месяцев образовались выходные.

И я понятия не имел, что делать с этим свободным временем.

Семья разошлась по кабинетам, причём так быстро, словно они боялись, что я упаду кому-нибудь из них на хвост. Отец отправился в мастерскую. Мать — наверх к художникам, а Лена — в свой кабинет за компьютер и к бесконечным спискам.

Марья Ивановна откланялась и позвала своих девиц, чтобы убрали со стола. Штиль невозмутимо читал газету в холле, попивая чай.

Я остался в одиночестве и пересел на диван в гостиной с чашкой остывшего кофе и ощущением, что у меня внезапно отняли руль на полном ходу.

Все последние месяцы я жил как сжатая пружина. Конкурс, скандал, суд, тренировки, экзамены, мёртвый камень, заговорщики, допросы, дворянство. Каждый день — аврал, каждый час — решение, каждая минута — действие. И вдруг… ничего.

Свободное, будь я проклят, время.

Свободное время — худший враг деятельного человека. Хуже мёртвых камней, хуже заговорщиков, хуже экзаменаторов девятого ранга. С камнями и экзаменаторами понятно, что делать. Есть задача, есть решение, есть результат. А что делать трудоголику со внезапно освободившимся временем — загадка посложнее.

Тренироваться мне было нельзя. Никакой магии минимум неделю, это я и без Барсукова понимал. Значит, и над артефактами работать не получится — любая серьёзная ювелирная работа с камнями требовала стихий.

Завалиться к Денису — не вариант: тот был на службе до позднего вечера, Департамент не знал выходных. Гулять по Петербургу? Можно, но одному — скучно, а компанию найти не так-то просто. Клиентов у меня было много, а друзей — маловато.

— Вот же задачка, — вздохнул я и залпом допил остывший кофе.

Оставалось одно — рисовать эскизы новых артефактов и украшений. Карандаш и бумага стихий не требовали, а идеи, копившиеся в голове последние недели, просились наружу.

Новая серия модульных браслетов, например. Концепция артефактного кольца с четырёхстихийным контуром — для военного заказа. Эскиз серёг для Аллы — с аквамаринами, в той технике, которую…

Телефон завибрировал на столе так сильно, что чашка с блюдцем задребезжали.

Я посмотрел на экран и не сдержал улыбки. Сообщение от Аллы Самойловой. Неужели мысли всё же имели свойство материализовываться?

«Добрый день, Александр Васильевич, — прочитал я. — Поздравляю с блестящей сдачей экзамена. Новость уже облетела весь Петербург! Сегодня вечером состоится торжественное открытие литературного музея князей Волконских на Мойке, 12. У меня есть дополнительный пригласительный. Если вы свободны — буду рада вас видеть…»

Нет, магия точно выходит за рамки стихий.

Мойка, 12… Дом, где жил и скончался поэт Пушкин. Владельцы здания, князья Волконские, давно решили превратить его в публичный музей. Несколько лет шли работы, и вот, наконец-то проект был готов.

Почему бы и нет?

Событие культурное, светское, абсолютно приличное. Идеальный повод для встречи с Аллой на публике: литературный вечер, сотня гостей, фуршет. Никаких поводов для сплетен. Просто два знакомых человека оказались на одном мероприятии.

Алла тоже думала на ход вперёд, за что я всё больше уважал девушку.

Я набрал ответ:

«С благодарностью принимаю ваше приглашение, Алла Михайловна».

Телефон снова моргнул:

«Мой курьер привезёт пригласительный через час».