— Мне нравится, — Лена строчила в блокноте. — Аукцион и мастер-класс. Одно — для души, другое — для глаз. Вместе — убойное сочетание.

— И музыка, — добавила мать. — Нужен хороший оркестр. Струнный квартет для ужина, полный оркестр для бала. Я могу порекомендовать…

— Мама, ты великолепно играешь на скрипке, — напомнила Лена. — Может, выступишь? Одно выступление. Раньше ведь хозяйки дома нередко садились за инструмент…

Мать покраснела — впервые за долгое время. Потом улыбнулась:

— Если вы настаиваете… Могу сыграть Чакону Баха. Но чур Лена мне аккомпанирует!

— Семейное выступление, — я кивнул. — Мать и дочь. Это… сильно. И вполне в духе старых дворянских традиций.

Лена улыбнулась — мягко, без обычной деловитости. Редкий момент, когда сестра позволяла себе быть не стратегом, а дочерью.

— Хорошо. Итого: дворец Белосельских-Белозерских, сто пятьдесят гостей, ужин, бал, мастер-класс и благотворительный аукцион, семейное музыкальное выступление, оркестр, танцы… Список гостей — в работе. Примерные сметы составлю к завтрашнему утру…

Мы обсуждали детали ещё минут сорок — меню, цветы, оформление зала, дресс-код, рассадку. Мать настаивала на живых цветах — розы и пионы, белые и кремовые. Отец хотел, чтобы в зале были выставлены несколько наших лучших работ — не для продажи, а для атмосферы. Лена считала, что нужны фотографы — и не один, а три: для зала, для гостей и для закулисья.

— И пресса, — добавила она. — Но контролируемая. Два-три проверенных журналиста с аккредитацией. Никаких папарацци, никаких жёлтых газет. Только те, кому мы доверяем.

В этот момент зазвонил мой телефон.

Я посмотрел на экран. Номер знакомый — Дядя Костя.

— Прошу прощения, — сказал я семье и вышел в коридор.

— Александр Васильевич, — голос Константина Филипповича звучал иначе, чем обычно. Без привычной хрипотцы и без иронии. Так он говорил, когда дело было серьёзным. — Я нашёл кое-что интересное по поводу вашего камня. Нужно встретиться.

Дядя Костя ждал меня не в «Англетере», а на Апраксином дворе — в том самом кафе, с которого когда-то началось наше знакомство.

Видимо, информация была такого свойства, что Константин Филиппович предпочитал обсуждать её на своей территории, где каждый угол простреливался, каждый вход контролировался и каждый случайный посетитель проверялся на три поколения вглубь.

Штиль припарковался у знакомой арки. Со стороны Садовой улицы Апраксин двор выглядел почти респектабельно — витрины магазинов были начищены до блеска, сомнительные личности забились подальше во дворы, а запах свежего хлеба из пекарни на углу мешался с запахом кожи, табака и дешёвого одеколона.

Штрих — вечный ординарец Дяди Кости в неизменной кепочке, — встретил нас у входа в «Касабланку».

— Здрааавствуйте, Александр Васильевич, — протянул он гнусавым голосом и смерил моего телохранителя пристальным взглядом. — И тебе, бугай, не хворать. Шеф, эцсамое, ждёт.

Он провёл нас через зал кафе мимо столиков с клетчатыми скатертями прямиком в кабинет. Оставив Штиля и телефон двум громилам у дверей, я вошёл.

Дядя Костя сидел за столом в своём обычном облике: дорогой костюм-тройка, платиновые запонки, аккуратная стрижка и выражение лица человека, который знает больше, чем говорит. Это было его профессиональное качество — как у ювелира точность, а у снайпера терпение.

Перед ним на столе стоял ноутбук, и хозяин отставил его в сторону при моём появлении.

— Александр Васильевич, — Дядя Костя поднялся и пожал мне руку. — Присаживайтесь. Кофе? Штрих, организуй.

Штрих исчез и вернулся через минуту с подносом — три чашки, кофейник, сахарница. Кофе в «Касабланке», как и всегда, был превосходным.

— Итак, — Константин Филиппович вернулся на место и развернул ноутбук экраном ко мне. — По вашему вопросу нашлось кое-что интересное. Точнее — кое-кто.

— Слушаю.

Дядя Костя усмехнулся.

— Начну с того, что на чёрном рынке ваш сапфир не всплывал. Ни в Петербурге, ни в Москве, ни на закрытых аукционах в Европе — я проверил через свои каналы. Камень не продавали. Либо его ещё не выставляли, либо тот, кто его забрал, не собирается продавать. Второе — вероятнее.

Он открыл свёрнутое окно видеозаписи на весь экран. Запись стояла на паузе.

— Потому что человек, который убил ради камня, вряд ли станет его сбывать за деньги. Деньги — мотив воров. А здесь — что-то другое. — Дядя Костя сделал паузу, отпил кофе. — Но я нашёл другое. Не камень, а след того, кто мог его забрать.

Он нажал на клавишу, и видеозапись ожила.

Чёрно-белое изображение, зернистое, но достаточно чёткое. Камера наблюдения — судя по углу, установленная над стойкой регистрации в холле гостиницы. Временная метка в углу: 01:47.

— Ночь убийства того китайца, его отель.

На экране и правда был узнаваемый холл «Европейской». Пустой, тускло освещённый. Ночной портье за стойкой, полусонный.

Через главный вход вошёл человек среднего роста в тёмном плаще. Шляпа — классическая фетровая, была надвинута на лоб. Лицо оказалось в тени, размытое. Камера зафиксировала силуэт, походку, общие контуры, но черты были неразличимы.

Человек прошёл мимо стойки регистрации, не останавливаясь. Портье поднял голову, посмотрел — и вернулся к своему занятию. Не окликнул, не попросил документ. Значит, либо знал этого человека, либо принял за постояльца.

— Этот человек не зарегистрирован как гость «Европейской», — прокомментировал Дядя Костя. — Мои люди проверили через свои контакты в гостиничном бизнесе. В ту ночь в отеле было семьдесят два постояльца. Ни один из них не совпадает с этим силуэтом по росту, комплекции и времени прохода. Портье, с которым я побеседовал — за отдельную плату, разумеется, — вспомнил, что видел «какого-то господина», но решил, что тот идёт к кому-то из гостей. В дорогих гостиницах к ночным визитёрам привыкли — не все визиты носят деловой характер, если вы понимаете.

Я понимал.

— Камера зафиксировала его дважды, — продолжил Дядя Костя, перематывая запись. — Вход — в 01:47. Выход — в 02:31. Сорок четыре минуты.

Вторая запись — тот же холл, тот же ракурс, тот же человек шёл к выходу. Но теперь он нёс кейс. Я узнал его мгновенно — тот самый металлический кейс, который слуга Лю приносил в ресторан.

— Вошёл без кейса. Вышел с кейсом, — констатировал я.

— Именно, Александр Васильевич.

Дядя Костя остановил запись на моменте выхода и увеличил изображение.

— А теперь — деталь, ради которой я вас и позвал.

Он смог увеличить фрагмент, и сквозь крупное зерно я рассмотрел деталь на левой руке незнакомца. На безымянном пальце красовался перстень. Крупный, тёмный камень в массивной оправе. Изображение было зернистым и полуразмытым, но мне не нужна была лупа, чтобы увидеть главное.

Оправа. Характерная конструкция — четыре крапана, усиленные боковыми пластинами. Не декоративная, а функциональная. Оправа, рассчитанная на удержание камня при экстремальных нагрузках — ударах, вибрации, магических выбросах. Такие оправы обычно не делали для светских перстней. Такие оправы делали для боевых артефактов.

— Этот человек — маг, — произнёс я. — И перстень на его руке — боевой артефакт. Судя по конструкции оправы — военного образца.

Дядя Костя кивнул.

— Один из моих… консультантов — бывший оружейник из Военно-магической академии. Я показал ему увеличенный снимок, не объясняя контекста. Он сказал: «Похоже на стандартный защитный перстень офицерского состава. Серебро, камень — предположительно, турмалин. Изготовлен в казённых мастерских, вероятно, конец прошлого века или начало нынешнего. Такие выдавали офицерам от капитана и выше».

Военный маг. Офицер. С боевым артефактом на пальце. Человек, привыкший к оружию и умеющий убивать тихо.

— Записи уже у следователей, — добавил Дядя Костя. — Сыскное отделение забрало оригиналы на следующий день после убийства. Но мой человек в гостинице успел сделать копию до их приезда, и сейчас она у нас.