— Решим ближе к дате, — ответил я.

Виктория закрыла планшет и подвела итог:

— Мы с командой подготовим три варианта комплексных предложений — с полной разбивкой по статьям. Бюджеты — от среднего до премиального. Отправлю через три дня.

— Благодарю, Виктория Андреевна, — Лена протянула руку. — Как всегда — безупречно.

— Стараюсь. — Виктория улыбнулась и начала собирать вещи. — Это будет красивый вечер. Я чувствую.

Мы расплатились и вышли из кафе. Владимирский проспект жил обычной жизнью — машины, прохожие, трамваи. Солнце уже клонилось к западу, но летние сумерки были ещё далеко — белые ночи потихоньку вступали в силу.

Штиль припарковал машину через дорогу, и я собирался сперва подбросить Лену до дома, а потом поехать на Литейный по магазинам — следовало забрать партию самоцветов среднего порядка.

Я сделал шаг к переходу — и остановился.

На нашей стороне тротуара стоял чёрный автомобиль. Казённый номер, тонированные стёкла, натёртый до блеска кузов, какой-то пропуск на лобовом стекле…

Передние двери открылись одновременно — синхронно, как по команде. Из машины вышли двое.

Не полицейские — это парочка не носила форму. Но и не гражданские. Выправка выдавала их с головой: прямые спины, развёрнутые плечи, контролируемые движения.

Костюмы — тёмные, почти одинаковые, хорошего кроя, но без индивидуальности. Форменная одежда для тех, кому форму носить нельзя, но привычка — сильнее. Лица — нейтральные, без выражения, глазу не за что зацепиться. А вот глаза цепкие, холодные.

— Александр Васильевич? — окликнул один из них.

Штиль тут же перегородил им дорогу. Я заметил, как его пальцы сложились в привычный жест концентрирования стихийной энергии, но магию он пока не применял. Впрочем, двое незнакомцев не обратили на него никакого внимания.

Один был постарше, лет сорока пяти, с короткой стрижкой и тонким шрамом на подбородке. Второй — моложе, тридцать с небольшим, светловолосый, с серыми глазами — холодными, как воды Балтики.

Они направились прямо ко мне. Не к Лене — ко мне. Сестру они тоже полностью проигнорировали, как проигнорировали бы фонарный столб или урну для мусора. Это задело Лену — я видел, как её плечи напряглись, а подбородок поднялся.

— Александр Васильевич Фаберже? — повторил старший.

Я знаком велел Штилю подождать.

— С кем имею честь? — ответил я.

Старший достал удостоверение — быстро, отработанным жестом. Раскрыл, показал — и убрал, не давая рассмотреть подробности. Красная обложка с золотым тиснением, фотография, печать. Мелькнула надпись, которую я не успел прочитать целиком — только первое слово.

Но этого слова хватило, чтобы понять: дело серьёзнее, чем я думал.

Штиль тоже опознал корочку, метнул на меня короткий взгляд и покачал головой. С этими шутить нельзя.

— Нам необходимо с вами переговорить, — произнёс старший. — Прошу пройти с нами.

Лена шагнула вперёд.

— Ну уж нет! Простите, а вы кто такие? По какому праву вы…

Старший даже не повернул головы в её сторону. Смотрел на меня, только на меня. Как будто Лены не существовало.

— Александр Васильевич, — повторил он. — Это не займёт много времени. И, уверяю, это в ваших же интересах. Вопрос касается недавнего инцидента в гостинице «Европейская». Полагаю, вы понимаете, о чём идёт речь?

Штиль напрягся ещё сильнее, но я лишь коротко кивнул. Эти люди были из Особой канцелярии — подразделения, которое занималось вопросами государственной безопасности. И нужно быть полным идиотом, чтобы с ними ссориться.

— Лена, — сказал я тихо. — Поезжай домой со Штилем. Скажи отцу, что я задержусь.

— Саша, ты не можешь просто…

— Если не вернусь или не выйду на связь через два часа, звони Денису. И Данилевскому. В этом порядке.

— Два часа, — повторила Лена сквозь зубы. — Ни минутой больше. И если они тебя хоть пальцем…

— Не волнуйся, — сказал я и повернулся к старшему в костюме. — Всё будет в порядке. Господа ведь просто желают со мной побеседовать?

— Именно так, Елена Васильевна, — старший наконец-то обратил на неё внимание. — Исключительно беседа ради прояснения некоторых обстоятельств.

Я повернулся к чёрной машине и улыбнулся старшему:

— Тогда извольте, господа.

Я сел в машину и бросил взгляд через заднее стекло.

Лена так и стояла на тротуаре — маленькая фигурка в деловом костюме, с телефоном в побелевших пальцах. Она рвалась за машиной — это было видно по напряжению всего тела, по тому, как она подалась вперёд, как вскинула руку.

Штиль стоял рядом, положив ладонь ей на плечо и что-то говорил. Лена замерла, перестала рваться, но телефон в её руке уже светился экраном набора. Но я знал: сестра будет считать каждую секунду.

Машина вывернула на Владимирский и влилась в поток. Лена исчезла из вида.

В салоне стояла тишина.

Старший, со шрамом на подбородке, смотрел в окно без интереса к пейзажу. Младший, светловолосый, спокойно рулил в потоке. Ни один из них не считал нужным развлекать меня беседой. И правильно. Зачем тратить слова здесь, если всё будет сказано там.

Я откинулся на спинку сиденья и позволил себе думать.

Особая канцелярия. Структура, о которой в обществе предпочитали не говорить вслух — как о неприличной болезни или дальнем родственнике в тюрьме. Все знали о её существовании, но упоминать всуе считалось дурным тоном. Отчасти потому, что люди из Канцелярии были повсюду и нигде одновременно. Отчасти потому, что те, кто попадал в поле их зрения, редко рассказывали об этом за чаем.

Это ведомство занималось государственной безопасностью в самом широком смысле: контрразведка, защита высших лиц империи, предотвращение заговоров и диверсий. Тихие люди в скромных костюмах, которые делали тихую работу, чтобы громкие события не происходили. Или, если уж происходили, — чтобы виновные были найдены, прежде чем успеют замести следы.

Их интерес ко мне мог означать только одно: моя деятельность по поиску мёртвого камня не осталась незамеченной. Копия записи с камеры наблюдения, визит к Денису, анонимное донесение в Департамент, разговор с Дядей Костей — где-то я наследил достаточно, чтобы эти люди решили побеседовать. Вопрос: побеседовать — или допросить?

Впрочем, у Канцелярии эти понятия зачастую были синонимами.

Машина свернула на Суворовский проспект. Широкая, прямая улица — как линейка, приложенная к карте города. Деревья вдоль тротуаров отбрасывали длинные тени.

Водитель замедлил ход и свернул во двор.

Я ни разу там не бывал раньше, но здание Особой канцелярии было именно таким, каким я его и представлял. Четырёхэтажная махина из серого гранита, с узкими окнами в глубоких нишах и чугунной решёткой у входа. Ни вывески, ни таблички. Только номер дома — латунные цифры на камне, и те казались не указателем, а предупреждением.

Мы вышли из машины. Старший жестом указал на дверь.

— Прошу, Александр Васильевич.

Вежливо, без нажима, без конвоирования. Но я не обольщался: вежливость этих людей была профессиональным инструментом, а не проявлением расположения.

Внутри здание подтвердило первое впечатление. Холл — просторный, с гранитным полом и высоким потолком, но без единого украшения. Ни портретов, ни знамён, ни гербов.

На проходной старший показал удостоверение, кивнул на меня. Офицер что-то записал в журнал и нажал кнопку — дверь щёлкнула, пропуская нас.

Мы поднялись на третий этаж по гранитной лестнице — широкой, с чугунными перилами. Ступени были стёрты посередине — тысячи ног за десятилетия. Интересно, сколько из тех, кто поднимался по этим ступеням, спускались обратно в хорошем расположении духа?

В коридоре все двери оказались одинаковыми, только таблички с номерами позволяли их различать.

Старший толкнул дверь с номером «303» и пропустил меня вперёд.

Кабинет оказался именно тем, чем я ожидал: помещением, которое, по сути, являлось допросной с улучшенным дизайном. Мебели — минимум: стол, четыре стула, металлическая настольная лампа. Окна были закрыты плотными шторами, хотя на улице ещё было светло. На стене — часы. Больше ничего. Ни картин, ни фотографий, ни шкафов с папками.