Постепенно круг общения расширился. Графиня Ростовцева представила меня своему дяде — сенатору Ростовцеву, пожилому мужчине с пышными бакенбардами. Сенатор оказался коллекционером антикварных часов и, узнав, что я — Фаберже, немедленно начал расспрашивать о возможности заказать каминные часы с артефактными элементами.

Через него я познакомился с советником Куприяновым из Министерства финансов — сухим, педантичным чиновником, который интересовался артефактными системами безопасности. Затем — с князем Волконским, хозяином вечера, который выразил желание заказать несколько ювелирных изделий для коллекции.

Через час я обнаружил, что внутренний карман моего пиджака был набит визитками, как кошелёк купеческого сынка — купюрами. И что устал от разговоров больше, чем от экзамена.

Я отошёл к боковому входу — передохнуть, выпить чистой воды и побыть минуту в тишине. Вечерний свет ложился на стены двора, на мраморную статую фонтана, на лица гостей. Оркестр заиграл Моцарта. Шампанское искрилось в бокалах. А цветы на клумбах пахли так дивно, что хотелось закрыть глаза и просто наслаждаться моментом.

Алла подошла — тихо, как подходят люди, которые чувствуют, когда ты хочешь побыть один, но всё равно подходят, потому что знают, что их не прогонят.

— Устали? — спросила она.

— Немного. Вчерашний экзамен даёт о себе знать.

Самойлова улыбнулась.

— Вы прекрасно держитесь. Оля Ростовцева в восторге. Дулова, кажется, влюбилась. Впрочем, она у нас натура увлекающаяся, хотя все её увлечения остаются исключительно платоническими… А дядюшка Оли уже, наверное, поручил своему секретарю прошерстить все каталоги часов Фаберже…

— С часами будет непросто. Он хочет каминные часы с особой подсветкой, чтобы каждый час сопровождался световым представлением. В последний раз моя семья делала что-то подобное полвека назад.

— Кошмар, — Алла тихо рассмеялась. — Но уверена, вы справитесь.

Я посмотрел на неё. Вечерний свет делал её лицо мягче, теплее. Изумрудное платье оттеняло глаза, а небольшой кулон на шее мерцал в такт дыханию.

— Алла Михайловна, — произнёс я. — Благодарю за этот вечер. Для нашей семьи и для меня лично каждое такое знакомство бесценно.

— Знакомства — это хорошо, — она чуть наклонила голову. — Но я пригласила вас не только ради знакомств.

Она не договорила, да это и не требовалось. Мы стояли рядом — близко, ближе, чем позволял этикет, но недостаточно близко, чтобы это заметил кто-либо, кроме нас.

— Скоро, — сказал я тихо. — Скоро всё изменится. Двадцать пятого — церемония дворянства. Двадцать восьмого — приём. После этого…

— После этого, — повторила она. И улыбнулась.

Мы просто молча стояли, и это мгновение было совершенным, волшебным.

А потом всё резко закончилось.

Он появился со стороны главного корпуса, и гости с почтением расступались, давая ему дорогу.

Я увидел его и сразу узнал.

Среднего роста, худощавый, немного загорелый и заметно похудевший — скулы обострились, лицо стало казаться ещё жёстче. Он обвёл двор взглядом — быстро, цепко, как человек, который привык сканировать помещение на предмет угроз и знакомых лиц.

Наши взгляды встретились, и я коротко кивнул в знак приветствия. Алла рядом со мной смертельно побледнела.

Эдуард фон Майдель вернулся из Поднебесной.

Эдуард неторопливо шёл через двор. Гости перед ним расступались — не из страха, а из вежливости: Майдели были пусть и молодым, но уже хорошо известным родом, а Эдуард в последнее время мелькал в газетах в связи с дипломатической миссией в Поднебесной.

Я молча наблюдал, как он приближается. Последний раз мы виделись перед его отъездом. Тогда Эдуард был другим: усталым, встревоженным и одновременно воодушевлённым новыми перспективами. Сейчас он изменился — осанка, взгляд, манера держаться. Что-то в нём стало жёстче и одновременно спокойнее. Как клинок, который закалили и отшлифовали.

Поднебесная его переделала. Точнее, благодарить стоило старших патронов по дипломатической миссии.

Алла стояла рядом со мной и, кажется, забыла дышать. Я чувствовал её напряжение в воздухе между нами. Побледневшие щёки, сжатые губы, пальцы, стиснувшие хрустальную ножку бокала.

Эдуард остановился в двух шагах от нас и поклонился — безупречно, по всем правилам этикета.

— Алла Михайловна, — произнёс он с лёгкой полуулыбкой. — Рад вас видеть. Вы прекрасно выглядите.

Алла чуть склонила голову и тоже выдавила из себя улыбку, зная, что все вокруг смотрели на нас.

— Эдуард Антонович, какая приятная встреча! — Она подала ему руку для приветствия. — Не ожидала встретить вас в Петербурге.

Майдель слегка сжал её пальцы в своих и почти сразу же выпустил.

— Я и сам не ожидал оказаться здесь так скоро. Но порой служба преподносит приятные сюрпризы.

Он повернулся ко мне и демонстративно протянул руку для рукопожатия. Я отметил этот жест — обращение как с равным на публике. Что ж, спасибо, Эдуард. Такое признание мне сейчас пригодится.

— Александр Васильевич. Примите мои поздравления с восьмым рангом. Впечатляющее достижение.

— Уже наслышаны? — я уверенно пожал протянутую руку.

— Разумеется! Мало кто получает столь высокий ранг всего в двадцать три…

Мимо нас прошёл официант, и Эдуард подхватил сразу три бокала для нас.

— Благодарю, Эдуард Антонович. Слышал, ваша миссия в Поднебесной тоже проходит успешно. Поздравляю и вас.

— Всё это меркнет перед достижениями вашей семьи, — отозвался Эдуард и поднял бокал. — Я хочу выпить за ваше скорое дворянство. За Орден Святой Анны первой степени. Редчайшая честь. И я уверен, что ваш отец её заслужил.

Последние слова он произнёс громче, словно желал, чтобы все вокруг это услышали.

Неужели младший Майдель научился вести собственные игры? Хотел насолить отцу? Или считал правильным укрепить дружбу со мной?

Что ж, артефактор — человек полезный, и Эдуарда я за это осуждать не мог. И всё же мне казалось, что в словах и отношении младшего Майделя ко мне был не только лишь расчёт.

Алла молча подняла бокал, присоединяясь к тосту. Другие гости в саду зазвенели хрусталём.

— За честь, оказанную Его императорским величеством семье Фаберже! — провозгласил князь Волконский.

— Благодарю, — кивнул я.

Все выпили, а в нашем маленьком кругу повисла пауза. Алла воспользовалась ею мгновенно.

— Прошу меня простить, господа, — она изобразила идеальную светскую улыбку. — Боюсь, меня ждёт княжна Дулова, я обещала ей представить одного поэта… Эдуард Антонович, я безмерно рада вас видеть. Александр Васильевич — до скорого.

— Конечно.

Она кивнула нам обоим и отошла — не торопясь, с достоинством, но достаточно быстро, чтобы было ясно: оставаться рядом с двумя мужчинами, между которыми когда-то стояла дуэль, она не намерена.

Мы проводили её долгими взглядами. И, кажется, оба подумали об одном и том же — но, разумеется, промолчали.

— Игристое здесь неплохое, — заметил Эдуард, делая глоток. — Не «Вдова», но не менее примечательное… Болконские — известные русофилы и не признают французских вин. Кстати, Александр Васильевич, вы знали, что у хозяйки вечера свои виноградники в Крыму? И сейчас мы пьём результат её, так сказать, хобби…

— Согласен, весьма приятное, — отозвался я. — Полагаю, в Поднебесной вы успели соскучиться по родной кухне.

Эдуард усмехнулся. Усмешка тоже была новой: не язвительной, не высокомерной, а почти весёлой.

— Знаете, китайский чай — это целая вселенная! Там есть сорта, от которых голова идёт кругом, а ноги отказываются слушаться. Называется «вкушать нефритовый туман». Поэтичная нация. Даже опьянение у них — форма искусства.

Мы стояли у бокового входа — двое мужчин, ведущих светскую беседу. Со стороны казалось, что не происходило ничего необычного — просто двое знакомых встретились на приёме. Разве что на нас глазели чуть пристальнее из-за случившейся некогда дуэли. Но, убедившись в том, что мы не собираемся снова обнажать сабли, гости вскоре оставили нас в покое.