Это было публичное предупреждение — не нам, а тому, кто подал возражение. Барон Майдель только что получил от губернского предводителя дворянства недвусмысленный сигнал: ещё одна попытка решить личный вопрос за счёт Собрания — и последствия будут серьёзными.
Графиня Шувалова в первом ряду чуть шевельнула тростью и позволила себе улыбку. Довольную, как у кошки, получившей свою миску сливок. И я почему-то не сомневался, что Строганов позволил себе это публичное заявление именно после общения с Шуваловой.
Строганов закрыл папку.
— Решением комиссии род Фаберже вносится в шестую часть родословной книги Санкт-Петербургской губернии как жалованное потомственное дворянство по ордену.
Он посмотрел в нашу сторону.
— Василий Фридрихович, прошу вас подойти.
Отец поднялся. Я видел, как его плечи расправились, словно с него сняли тяжёлый груз. Он шёл к кафедре — прямой, спокойный, с орденской лентой, переброшенной через плечо.
На кафедре лежала огромная книга. Большой фолиант в кожаном переплёте с серебряными уголками и застёжками, чуть потемневшими от времени.
Родословная книга Санкт-Петербургской губернии — документ, которому было больше двухсот лет. В нём значились фамилии, которые в разные годы определяли судьбу империи: Шереметевы, Юсуповы, Голицыны, Строгановы, Волконские. Тысячи имён, тысячи судеб, тысячи историй — героических, трагических, великих и ничтожных.
И сейчас в эту книгу впишут нашу фамилию.
Строганов раскрыл книгу на нужной странице. На столе лежало перо — настоящее, гусиное, с бронзовым держателем — и чернильница из тёмного стекла. Всё как в старые времена!
— Василий Фридрихович, прошу вас расписаться здесь.
Отец взял перо. Я видел, как его пальцы на мгновение дрогнули. На одно-единственное мгновение. Потом он посмотрел на страницу книги, и рука успокоилась.
Перо скрипнуло по бумаге. Василий привык писать перьевой ручкой, но с гусиным пером всё было сложнее. Он медленно выводил буквы, стараясь делать почерк красивым.
Зал молчал. Шестьдесят человек смотрели, как купец ставит подпись в дворянской книге. Да, не всем членам высшего общества понравился этот социальный лифт. Но пусть попробуют поспорить с государем, если истории со старшим Майделем им оказалось мало.
Строганов подошёл, убедился, что чернила высохли и лишь затем закрыл фолиант и застегнул серебряные замки. Металлические язычки тихо щёлкнули.
— От имени Петербургского Дворянского собрания, — Строганов выпрямился и посмотрел на зал, — поздравляю род Фаберже с внесением в дворянскую родословную книгу. Отныне и навечно вы — потомственные дворяне Российской империи.
Раздались сдержанные аплодисменты. Шувалова, правда, не аплодировала — вместо этого старуха ритмично стучала тростью по паркету.
— Благодарю, господа, — сказал Василий, когда шум утих. — Обещаю не посрамить сословие.
Мать взяла его за руку, Лена встала рядом. И я — тоже.
Официальная часть завершилась, и начались поздравления. Один за другим подходили представители фамилий разной величины, чтобы засвидетельствовать почтение. Даже Тимофеев отметился — подошёл, сухо пожал руку отцу и произнёс пару дежурных фраз.
Графиня Шувалова подошла последней. Опираясь на трость, она встала перед отцом и посмотрела на него снизу вверх — маленькая, сухонькая, но энергии в этой старушке хватило бы на троих бравых гренадёров.
— Василий Фридрихович, — произнесла она. — Мой покойный муж говорил: «Настоящее дворянство — не в крови. Оно в руках, в голове и в сердце». Вы — живая иллюстрация его слов, и я рада, что государь по достоинству оценил ваши заслуги.
— Благодарю, ваше сиятельство, — отец поклонился. — За всё, что вы для нас сделали.
— Пустяки, — графиня махнула рукой. — Непременно явлюсь на ваш приём. И покажите мне уже новый комплект, а то, сдаётся мне, о нём совсем позабыли. Ладно, Дуняша, пойдём, у меня разыгрался аппетит!
Она развернулась и пошла к выходу, стуча тростью по паркету.
* * *
На улице нас ждали журналисты.
Мы сфотографировались у колонн: семья в полном составе, потом — отец отдельно, с орденом. Разумеется, всё внимание было приковано к Василию — журналисты брали комментарии и договаривались об интервью для своих изданий.
Я, впрочем, тоже ответил на несколько вопросов — коротко, по делу, без лишнего пафоса. Данилевский стоял рядом и держал ухо востро, готовый вмешаться, если вопросы выйдут за рамки приличий.
— Александр Васильевич, что вы чувствуете, став дворянином? — спросил корреспондент.
— Ответственность, — сказал я в камеру. — Дворянство — это не только привилегия, но и обязательство. Мы продолжим делать то, что делали всегда: работать, верно служить Отечеству и государю. Только теперь — с новым статусом и новыми возможностями.
Наконец, нам удалось отвязаться от журналистов. Штиль подогнал автомобиль прямо к выходу.
В машине Лена вытащила планшет и мгновенно переключилась в рабочий режим.
— Итак, — произнесла она тоном полководца, объявляющего диспозицию. — Статус получен, через три дня состоится приём. Виктория уже на месте, координирует декораторов.
— Что с гостями? — спросила Лидия Павловна.
— Пригласили двести три персоны. Подтвердили участие сто девяносто один. Отказались — семеро. Не ответили — пятеро, но я на них особо и не рассчитывала. Меню согласовано с Николаем Петровичем. Торт пока в работе. Оркестр приедет завтра на репетицию. Аукционист подтвердил договорённость. Семь лотов для благотворительного аукциона уже отобраны…
Лена закрыла блокнот и посмотрела на нас.
— Вопросы?
— Когда ты спишь? — спросил я.
— Шесть часов. Иногда семь, — она позволила себе улыбку. — Помощники справляются. Ты был прав, Саша. Делегирование — полезная штука.
Отец улыбнулся.
— Ну что ж, осталось пережить приём. А после этого можно снова вернуться к нормальной жизни и спокойно работать.
Мы с Леной переглянулись.
— Эх, папа, сдаётся мне, что спокойной жизни у нас теперь точно не будет, — сказала сестра. — Впрочем, я уже привыкла к постоянным приключениям…
Глава 25
Сегодня дворец Белосельских-Белозерских сиял, пожалуй, даже ещё ярче, чем в день презентации модульных браслетов.
Виктория и её команда потрудились на славу: парадная лестница была застелена ковровой дорожкой, у входа уже дежурили два лакея в ливреях с серебряными подносами для визиток.
Над главным входом красовалось полотно с нашим гербом, и смотрелся он так уместно, словно стоял здесь столетиями.
— Когда мероприятие закончится, нужно привезти его к нам, — сказала Лидия Павловна, остановившись перед входом. — Разместим герб на нашем здании. Теперь имеем право…
Виктория встретила нас в фойе с планшетом в руках, гарнитурой в ухе и уже привычным выражением озабоченности на лице.
— Всё готово, господа, — доложила она. — В Белом зале будет накрыт ужин на двести персон. В Мраморном зале, где будет проходить бал, подготовили паркет. Лоты для аукциона уже разместили в Зеркальной галерее, чтобы гости успели хорошенько их рассмотреть и заинтересоваться… В Дубовом зале также всё готово к проведению мастер-классов. Верстаки расставлены, материалы подготовлены, ваши мастера прибудут через двадцать минут. Пока всё идёт по графику…
— Были проблемы? — спросил я.
— Всего одна, — улыбнулась женщина. — Флорист привёз белые розы вместо кремовых. К счастью, я всё поменяла за сорок минут.
— Спасибо, Виктория Андреевна. Без вас мы бы пропали.
— Как и без Елены Васильевны, — устало улыбнулась Виктория. — Я лишь исполняю её поручения.
Лена, стоявшая рядом, скромно улыбнулась.
Семья разошлась по залам для последней проверки. Я прошёлся по Белому залу — взглянул на столы, фарфор, хрусталь, свечи в высоких канделябрах. Живые цветы превращали зал из обычного дворцового помещения в изысканный зал. Даже карточки рассадки гостей выглядели элегантно, но дорого.
