Молодым наследником. Это обо мне. Министр Двора, говорящий от имени государя, только что назвал меня ключевой фигурой в государственной программе. Мне двадцать три года. И полтора века за плечами, о которых никто не знает.

Я молча отметил: предложение совпадало с тем, что говорил Лю Вэньцзе. Китайский рынок, рекомендации, пути к аристократии Поднебесной. И теперь — государь, с той же стороны, только замысел масштабнее. Два вектора, направленных в одну точку.

Случайность? В дипломатии случайностей не бывает.

Отец ответил первым:

— Николай Трофимович, для Дома Фаберже служить Отечеству — не обязанность. Это призвание. Мы будем счастливы послужить государю в любом качестве, которое он сочтёт нужным.

Я добавил — позволив себе чуть больше, чем протокол:

— Пока есть камни, металл и руки, способные с ними работать, — мы к вашим услугам.

Баранов посмотрел на меня — и я увидел в его глазах нечто, похожее на одобрение. Не восторг, не умиление — именно одобрение. Министр, выросший среди придворных, умел отличать пустые слова от весомых. И, видимо, мои показались ему ценными.

— Рад это слышать, — произнёс он со сдержанной улыбкой. — Государь будет доволен.

Он встал в знак окончания аудиенции. Мы поднялись следом.

— Ещё одно, — Баранов протянул руку сначала отцу, потом мне. — Передайте супруге мои искренние поздравления, Василий Фридрихович. Я знаю, через что прошла ваша семья. Заказ на артефакты для флигель-адъютантов — тот, что обернулся скандалом… — он чуть помедлил. — Я несу за это свою долю ответственности, хотя и не мог предвидеть последствий. Ваш орден в какой-то мере — облегчение и для меня.

Отец посмотрел на Баранова — долго, молча. Потом кивнул. Одно движение головы, в котором было больше, чем в любых словах. Прощение? Нет — понимание.

— Благодарю, ваше сиятельство.

Баранов вызвал церемониймейстера звонком — тот мгновенно появился в дверях.

— Проводите господ Фаберже к выходу. И закажите им экипаж, если нужно.

— Благодарю, у нас свой автомобиль, — сказал я.

— Разумеется, — Баранов кивнул. — До встречи, господа.

На Иорданской лестнице было пусто. Все награждённые давно разъехались, журналисты — тоже. Мы спускались одни — два Фаберже, отец и сын, в парадных костюмах, с орденом и папкой, по мраморным ступеням Зимнего.

— Баранов, — произнёс отец негромко, когда мы прошли мимо последнего гвардейца. — Вот уж от кого не ожидал.

— Почему?

— Его подпись стоит на том злополучном заказе. Я думал, он нас ненавидит. Или, по крайней мере, предпочитает не вспоминать свою оплошность. Уверен, ему досталось после того случая.

— А он, оказывается, он нам сочувствовал.

Отец чуть усмехнулся.

— Баранов — не злой человек. Он осторожен. Из тех, кто предпочитает не рисковать. Но когда государь принимает решение, Баранов исполняет его безупречно. Это его талант — исполнять.

Я кивнул. Баранов — не лидер и не визионер. Он — механизм. Шестерёнка в государственной машине — но шестерёнка идеально отточенная, без люфтов, без заусенцев. Такие люди не меняют мир, но они поддерживают порядок. И без них мир развалится быстрее, чем без героев.

На улице нас тут же атаковал ветер с Невы. На Дворцовой площади прогуливались туристы, экскурсоводы с яркими флажками водили группы. А через дорогу, в саду у фонтана Адмиралтейства, вовсю цвела сирень, и этот насыщенный аромат сводил с ума. Обычный почти уже летний день. Город жил своей жизнью, и мы для него были просто песчинками.

Штиль ждал у машины. Он коротко посмотрел на ленту через плечо отца, на звезду на груди… И поклонился.

— Поздравляю, Василий Фридрихович. Анна первой степени — это достижение.

— Спасибо, господин Штиль.

Мы сели в машину. Двери закрылись, и нас окутала уютная тишина. Лишь тихий гул вентилятора разгонял воздух.

Отец заговорил первым:

— «Посольство мастерства». Звучит красиво. Но что это будет значить на практике?

— Что нас будут посылать за границу или заставят делать красивые вещи, чтобы создавать впечатление. С государственной поддержкой и дипломатическим статусом.

— То есть мы становимся… артефакторами на государевой службе, — заключил отец.

— Мы подданные государя. Мы и так у него на службе, — отозвался я. — Только не на жаловании, а на заказах. Разница — как между нанятым поваром и шефом, которого приглашают готовить для особых случаев.

Отец помолчал, потом улыбнулся.

— Что ж, мне нравится быть шефом.

Я улыбнулся, достал телефон и набрал Лену.

— Сестрица, готовь игристое. И блокнот — тебе понадобятся оба.

— Что случилось? — Лена чуяла новости, как акула чует кровь — за километр.

— Орден Анны первой степени. Потомственное дворянство. Аудиенция у министра Двора. Государственная миссия. И приглашение на приём в честь визита императора Поднебесной.

Секунд десять она молчала. Непривычно длинная для Лены пауза, которая обычно не молчала дольше двух секунд.

— Лена?

— Я здесь. Просто… села. Анна первой? Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Потомственное…

— Для всей семьи. Навсегда.

Лена всхлипнула. Моя железная, несгибаемая, деловая сестра, которая не плакала на совещаниях, почти не переживала на экзаменах и держалась, когда на нас столько раз нападали, — всхлипнула.

— Пошлю к мадам Лурье за игристым, — сказала она, собравшись. — Самым лучшим. Скажу Марье Ивановне, что нужен стол. И Денису позвоню, приглашу… Вы только приезжайте поскорее.

— Скоро будем, дорогая.

Я отключился и уставился в окно.

Штиль вёл машину по Невскому — ровно, спокойно, чуть медленнее обычного, стараясь не лавировать в вечно загруженном потоке. Видимо, понимал: некоторые моменты нельзя ускорять.

Я смотрел в окно. Петербург — солнечный, летний, прекрасный. Купола соборов блестели на фоне голубого неба, шпиль Адмиралтейства горел золотом, облака были белыми и лёгкими, как нефритовые облака на постаменте нашего яйца.

Всё сходилось. Все линии — переплетались. Орден, дворянство, государственная миссия, визит китайского императора, предложение Лю Вэньцзе, мёртвый камень, тренировки с Барсуковым, экзамен на восьмой ранг. Как контуры на чешуйках яйца: каждый отдельно — ничто.

Но вместе — шедевр.

Осталось только правильно всё настроить и заставить работать на нас.

Штиль подрулил к дому на Большой Морской, и я понял: новость нас опередила.

Дворник Степаныч — вечно угрюмый мужик с лицом, словно высеченным из карельского гранита, который за годы работы у нас ни разу даже не улыбнулся, — стоял у подъезда и скалился, щурясь от солнца и сверкая золотым зубом.

Событие такой же вероятности, как Штиль, читающий стихи. Или пролёт кометы. Впрочем, шансов, что над Петербургом пролетит яркая комета, было куда больше.

Значит, уже знает. В Петербурге новости разлетались быстрее штормового ветра: наверняка Лена побежала рассказывать матери, разговор услышал кто-то из слуг или конторских служащих, а там спустилось до мастеров — и вот, даже Степанычу кто-то шепнул.

Не стоит недооценивать слухи.

— Поздравляю, Василий Фридрихович, — Степаныч поклонился отцу с торжественностью, которой я от него не ожидал. — Слышал, орден получили. От самого государя. Анну жаловали, говорят…

— Да, первой степени, — отец кивнул, немало удивлённый реакцией дворника. — Благодарю, Степаныч,

— Заслуженно, — дворник кивнул с видом эксперта. — Ой, заслуженно. Я, вон, всегда говорил жене: Фаберже — это люди. Настоящие люди. У таких дворы мести не стыдно!

Я мысленно отметил: Степаныч «всегда говорил» — это, конечно, было преувеличением, но мысль в целом была правильная. Настоящие люди. Звучало хорошо.

Мы поднялись по лестнице. Дверь квартиры распахнулась, едва наши ноги ступили на этаж. На пороге стояла взволнованная Лидия Павловна.

В домашнем платье и накинутой на плечи шали, с влажными глазами и лицом, которое светилось так, что лампы в прихожей можно было выключить. Она не произнесла ни слова — просто шагнула навстречу мужу и обняла его.