Четыре контура, четыре стихии. Четыре слоя гравировки, наложенных друг на друга — как четыре карты, совмещённые на одном листе. Каждый слой виден отдельно, но вместе они образуют единую систему.

Я работал молча, сосредоточенно. Не замечая времени и комиссии, не замечая ничего, кроме металла под штихелем и камней в оправе.

Последний этап — настройка. Защитный артефакт должен работать не абстрактно, а на конкретного владельца. Биоэнергетическая привязка через органический материал: волос, капля крови, обрезок ногтя. Артефакт считывает энергетическую сигнатуру владельца и настраивается на неё.

Я поднял голову от верстака.

— Господа, на кого из членов комиссии настраивать артефакт?

Ковалёв и Осипов переглянулись. Варламова чуть приподняла бровь.

— На меня, — сказал Ковалёв и поднялся. Он подошёл к верстаку, ловко выдернул один волос из бороды и протянул мне.

— Благодарю, Иван Петрович.

Я заложил волос в центральное гнездо — под шпинель, в крошечную камеру, которую предусмотрительно оставил при изготовлении… И замкнул гнездо.

Теперь — активация.

Я направил стихийную энергию по каналам. Камни в артефакте чуть засветились — каждый своим цветом. Двадцать огней в серебряном круге. Затем я активировал настроечный контур. Энергия прошла через волос Ковалёва, считала сигнатуру — и артефакт тихо зазвенел. Не слышимо, а ощутимо: вибрация, которую чувствуешь не ушами, а кожей.

Готово.

Я снял кулон с верстака и положил на бархатную подложку.

— Артефакт закончен, — сказал я. — Защитная функция, четыре стихии. Настроен на Ивана Петровича Ковалёва.

Комиссия подошла к верстаку. Три Грандмастера девятого ранга склонились над моей работой, как врачи на консилиуме.

Осипов взял лупу и начал изучать гравировку. Его старческие пальцы двигались медленно, но точно — он проводил по каждому контуру, проверяя глубину, ширину, точность. Губы беззвучно шевелились — считал узлы, пересечения, распределители.

Варламова достала собственный инструмент и тоже принялась изучать кулон. Её лицо оставалось непроницаемым — что было скорее хорошим знаком: плохие новости Варламова, судя по всему, выдавала мгновенно.

Ковалёв стоял чуть в стороне и смотрел не на артефакт, а на меня. И взгляд у него был задумчивый, оценивающий. Он смотрел не на артефакт, а на мастера.

Осмотр занял минут пятнадцать. Потом Осипов выпрямился, положил лупу и кивнул Ковалёву. Варламова убрала свои инструменты.

— Качество гравировки — высочайшее, — произнёс Осипов. — Глубина контуров — стабильная, без провалов. Пересечения — чистые. Балансировка стихий — в пределах нормы. Отклонение…

Он посмотрел на свои записи.

— Полтора процента. По водяному контуру.

Полтора процента. Именно столько я и рассчитал. Формула сошлась.

— Переходим к практической проверке, — объявил Ковалёв. Он взял кулон и надел на шею — серебряная цепочка, входившая в комплект материалов, легла на ворот рубашки. Кулон оказался на груди, там, где и должен быть защитный артефакт.

— Григорий Константинович, — Ковалёв обратился к Осипову. — Прошу вас.

Осипов вышел на середину зала. Встал в трёх метрах от Ковалёва. Поднял руки — и я ощутил колебание в воздухе.

Он выпустил огненный импульс — не боевой, конечно, но тоже весьма ощутимый. Тепловая волна направилась прямо в грудь Ковалёва. Следом — земляной толчок, вибрация пола, направленная вверх, через ноги, в тело.

Кулон на груди Ковалёва вспыхнул. Рубины загорелись алым, турмалины — зелёным. Стихийная энергия удара вошла в артефакт, прокатилась по контурам, была поглощена камнями и рассеяна через внешнее кольцо. Ковалёв стоял как стоял — ни покачнулся, ни вздрогнул.

— Елизавета Аркадьевна, — председатель комиссии повернулся к Варламовой. — Будьте любезны.

Варламова не стала утруждать себя предупреждениями. Ударила сразу — двойным импульсом: водяной поток в грудь и воздушный порыв в лицо, одновременно.

Кулон снова активировался. Сапфир полыхнул синим, алмаз — белым. Аквамарины засветились бирюзовым, шпинель в центре замерцала розовым, связывая все контуры воедино. Водяной поток отклонился — не исчез, а именно отклонился, словно натолкнулся на невидимую стену и обтёк Ковалёва с двух сторон. Воздушный порыв рассеялся на подлёте, разбившись о спиральный контур.

Ковалёв улыбался — чуть-чуть, одними уголками губ.

— Комбинированный удар, — попросил он. — Все четыре. Одновременно.

Осипов и Варламова переглянулись. Потом ударили вместе — четыре стихии, четыре импульса, со всех сторон, разом.

Кулон вспыхнул всеми двадцатью камнями одновременно. Серебряный круг засиял, как полная луна. Четыре контура работали синхронно, шпинель в центре пульсировала, распределяя нагрузку между стихиями и выравнивая баланс.

Удар растёкся по артефакту и, поглощённый, ушёл в стороны. А Ковалёв так и стоял — невредимый и явно довольный результатом.

Осипов опустил руки. Посмотрел на Варламову. Та коротко кивнула. Осипов повернулся к Ковалёву:

— Артефакт работает, — констатировал он. — Стабильно по всем четырём стихиям. Баланс в норме. Поглощение — в пределах расчётных значений для артефакта, созданного Грандмастером восьмого ранга.

Ковалёв снял кулон и положил на верстак, потом повернулся к Осипову и Варламовой. Три Грандмастера обменялись молчаливыми взглядами — обсуждение не нуждалось в том, чтобы быть озвученным вслух.

— Комиссия приняла решение, — Ковалёв повернулся ко мне. — Александр Васильевич, вы получаете квалификационный статус Грандмастера восьмого ранга.

На секунду я замер. Да, я не сомневался в своих возможностях, и работа мне была знакома. Но всё равно почему-то чувствовал себя гимназистом, впервые победившим на школьной олимпиаде.

— Поздравляю, Александр Васильевич, — Ковалёв протянул руку. — Самый молодой Грандмастер в истории Гильдии. Двадцать три года! Рекорд Корзунова побит на пять лет…

Словно во сне, я пожал его руку. Осипов подошёл следом и положил мне руку на плечо.

— Мне выпала удивительная судьба — наблюдать за взлётом семейства Фаберже! — сказал он. — Сначала ваш отец, теперь и вы. Поздравляю, Александр Васильевич!

Варламова лишь кивнула.

— Гравировка — безупречная, — сказала она. И, помедлив, добавила: — Давно не видела такого почерка. Последний раз встречала подобный стиль… — она нахмурилась, вспоминая, — в музее Гильдии. На работах Петра Карла Фаберже.

Я улыбнулся.

— Моя семья ревностно чтит традиции.

— Уверен, ваш прадед гордился бы вами, Александр Васильевич, — произнёс Ковалёв.

Я посмотрел ему в глаза.

— Я знаю.

Никто в этом зале не понял двойного смысла. Никто и не должен был. Но я — знал.

И только что доказал — в который раз, — что мастерство не умирает.

Утро выдалось тёплым и солнечным, как по заказу. Петербург словно решил не портить нам праздник: на небе не было ни облачка, и даже ветер с залива, казалось, немного утих.

Я лежал и смотрел в потолок, прислушиваясь к тишине квартиры. На стене мягко тикали часы, с Невского доносился звон трамваев.

Казалось бы, обычное утро. Но для семьи Фаберже оно было судьбоносным.

Всё должно было пройти гладко. Данилевский подтвердил: документы были в порядке, возражение Майделя отклонено, комиссия приняла решение. Но в Петербурге, где интриги были любимой дворянской забавой, нужно быть готовым к любому повороту.

Забавно. Живу уже вторую жизнь, а всё равно нервничаю перед важными событиями, как подмастерье перед первым экзаменом. Некоторые вещи не уходят ни с возрастом, ни с опытом.

Семья собиралась с тщательностью, какую я наблюдал разве что перед вручением ордена.

Василий надел любимый парадный костюм — тёмно-синий, безупречного кроя, сшитый у лучшего портного на Невском. Знак девятого ранга сверкал самоцветами на левом лацкане пиджака. Орденская лента Святой Анны первой степени протянулась через правое плечо, звезда ордена сияла на груди.