Василий так и замер — с орденской коробкой в одной руке и папкой Баранова в другой. Обнять жену физически не мог. Я молча забрал у него и коробку, и папку, давая им возможность насладиться моментом. Отец обнимал мать крепко, долго, молча — как обнимают люди, которые прошли через все бурные потоки и, наконец, добрались до берега.

Мать плакала — тихо, счастливо, уткнувшись лицом в плечо мужа. И эти слёзы счастья были ценнее любого ордена.

Лена появилась из-за маминой спины — глаза успели высохнуть, но я заметил красноту. Вечный блокнот подмышкой, строгий костюм и причёска, но выражение лица у неё было совсем не деловое. Мягкое. Почти нежное. Сестра обняла отца, а потом меня.

— Игристое охлаждается, — шепнула она мне на ухо. — Стол будет готов через два часа, Марья Ивановна снова что-то задумала. И Денис будет к семи. А ещё я уже набросала предварительный план мероприятий на ближайший месяц. Двенадцать пунктов.

— Ты хоть когда-нибудь можешь перестать думать о работе? — улыбнулся я, обнимая сестру за плечи и разворачивая в направлении коридора.

— Не уверена. А нужно?

— Вообще-то да.

Собственно, те немногие моменты, когда Лена переставала быть машиной по стратегическому планированию, были связаны с Денисом. В его обществе сестрица наконец-то забывала о лежащей на её плечах ответственности и превращалась в женщину.

Хорошо бы видеть её такой почаще. Я всё ещё считал, что Лене не стоит взваливать на себя так много. Но сестрица жила с девизом: «если хочешь, чтобы всё было сделано хорошо, сделай это сам». Делегирование полномочий? Нет, не слышала.

Мы прошли в гостиную и расселись на диванах, вокруг журнального столика, как сидели сотни раз до этого. Но сегодня всё было иначе. Не мебель, не комната, не свет из окна. Мы стали другими. Семья, которая утром вышла из этого дома купцами, а вернулась дворянами.

Отец молча положил коробку с орденом на столик — успел снять его, пока мы ехали в машине. Мать смотрела на неё — как на новорождённого: с восторгом, страхом и невыразимой нежностью.

— Покажи, — попросила она тихо.

Василий открыл коробку. Орденский знак — крест святой Анны первой степени лежал на синем бархате — красная эмаль, золотой ободок, бриллианты и рубины по углам. Рядом — серебряная восьмиконечная звезда, усыпанная бриллиантами. И — лента, красная, широкая, сложенная аккуратными петлями.

Мать протянула руку и коснулась звезды — кончиками пальцев, осторожно, как касаются святыни.

— Какая красивая, — прошептала она.

— Казённая работа, — не удержался отец. — Закрепка, конечно, крапановая, без фантазии. Эмаль — горячая, интересная, но слой тонковат. Мы бы сделали лучше.

Я рассмеялся. Мать — тоже. Лена фыркнула. Грандмастер девятого ранга оценивал орден из рук государя — как ювелирное изделие. Профессиональная деформация в чистом виде.

Через полчаса мы спустились в мастерскую и… попали в засаду.

Все сотрудники — от мастеров до счетоводов, от подмастерьев до продавцов из магазина — уже ждали. Стояли полукругом в главном зале у центрального верстака в рабочих фартуках и без, с выражениями лиц, в которых смешались гордость, радость и нетерпение.

Знали. Конечно, знали. В доме на Большой Морской такие секреты долго жить не могут.

Едва Василий переступил порог, раздались аплодисменты. Негромкие, рабочие, ритмичные — как стук молотков по наковальне.

В центре стоял Воронин. Видимо, его назначили главным делегатом — или он сам вызвался, что для робкого Воронина было бы равнозначно государственному перевороту в масштабах мастерской. Молчаливый человек, который тридцать лет общался преимущественно кивками, — стоял перед верстаком и готовился произнести речь.

Речь состояла из четырёх слов:

— Поздравляем, Василий Фридрихович. Заслуженно.

Егоров за его спиной одобрительно кивнул. Подмастерья захлопали громче.

— Василий Фридрихович, а покажите орден! — крикнул кто-то из молодых. — Интересно же, чего там Монетный двор изобразил!

Василий усмехнулся, достал коробку, открыл и поставил на верстаке. Крест и звезда засверкали в свете мастерских ламп — и произошло то, что я предвидел: мастера мгновенно забыли про торжественность и превратились в профессионалов, обступив верстак со всех сторон.

Егоров первым потянулся к кресту, достал лупу и начал изучать закрепку:

— Крапановая, четыре лапки. Стандарт. Можно было бы и получше…

Воронин взял ленту — потёр между пальцами, проверяя качество ткани. Кивнул — видимо, ткань его устроила. Один из подмастерьев — тот самый молодой, что просил показать орден, спросил:

— А артефактные контуры на ордене есть?

Я мысленно поставил парню пятёрку. Профессиональный интерес — лучший комплимент мастеру.

— Есть, — ответил я. — Базовая защита. Но контуры — простые, шаблонные.

— Мы бы сделали лучше, — заметил Егоров, не отрываясь от лупы. — И камни можно было бы подобрать поинтереснее…

— Мы бы сделали идеально, — поправил Воронин. — Василий Фридрихович, может, предложим государю хотя бы особо ценные ордена нашими силами делать? А то тут… ну не стыд, конечно, но и получше можно было расстараться…

Воронина аж понесло. День неожиданностей продолжался.

Когда мастера, наконец, наизучались и вернули орден в коробку, Воронин кивнул кому-то из подмастерьев. Тот нырнул в подсобку и вернулся с коробкой — плоской, обтянутой тёмным бархатом, и дрожащими от смущения руками протянул Василию.

Отец посмотрел на Воронина вопросительно.

— От всех нас, Василий Фридрихович, — пояснил Воронин. — На память.

И замолчал. Лимит слов на сегодня, видимо, был исчерпан.

Василий открыл коробку — и замер.

Это было пресс-папье из цельного куска малахита — тёмно-зелёного, с характерными полосатыми узорами, которые делали каждый кусок малахита неповторимым.

Отполированное до зеркального блеска, тяжёлое, солидное — вещь, сделанная руками мастеров для мастера. На верхней грани красовалась золотая надпись, гравированная вручную:

«Василию Фаберже — напоминание о том, что невозможное возможно»

И ниже — дата. Сегодняшняя.

Отец взял пресс-папье в руки. Тяжёлое — малахит всегда весит больше, чем кажется. Гладкий, живой русский камень. Простая вещь — но в ней был весь характер мастерской: качество, точность и юмор. «Невозможное возможно» — девиз, который никто не произносил вслух, но которому все здесь следовали. Каждый день, каждый камень, каждый контур.

Василий долго молчал, но все в мастерской знали: если главный мастер молчит дольше трёх секунд, значит, тронут до глубины души.

— Благодарю, друзья, — наконец, произнёс он чуть хрипло. — Это… дороже любого ордена. Потому что орден дают сверху. А это — признание от своих.

Воронин кивнул, словно говорил: мы знаем, для того и делали.

— А теперь, — Василий поставил пресс-папье на верстак и выпрямился, — раз уж сегодня такой день — празднуем. Все. Распоряжаюсь: сегодня мастерская не работает. Закрывайтесь через пятнадцать минут.

Ответом ему был радостный гул. Лена подняла руку:

— Еда и напитки будут через двадцать минут. Я заказала из «Палкина» — мясное, рыбное, салаты, пироги. И лимонад. И кое-что покрепче — но в меру.

— Елена Васильевна, вы — наше главное сокровище, — сказал Егоров с несвойственной ему эмоциональностью. — Диамант вы наш! Я б и вам орден выхлопотал, кабы мог…

— Я знаю, — ответила Лена. — Но приятно слышать.

Столы сдвинули прямо в мастерской. Чистые верстаки накрыли скатертями. Через двадцать минут — как обещала Лена, минута в минуту — привезли еду.

Праздник получился рабочий, без церемоний, без длинных тостов. Люди, которые делали вещи руками, праздновали так же, как работали: конкретно, со вкусом и без лишних слов.

Вечером, оставив мастеров догуливать, мы поднялись в квартиру.

Марья Ивановна со своими помощницами уже накрывала стол в столовой — парадный, с фарфором и свечами, но без дворцовой помпезности. Жаркое с грибами, запечённая рыба, салаты, пирог с капустой и — вишнёвый торт, который Марья Ивановна пекла только по особым случаям. Аромат стоял такой, что хотелось сесть за стол немедленно и не вставать до утра.