Кажется, вынужденный выходной может оказаться не таким уж бессмысленным…

К половине шестого я был готов. Тёмно-синий костюм — не парадный, но достаточно элегантный для светского мероприятия. На лацкане красовался знак восьмого ранга, полученный в канцелярии Ранговой комиссии. Новенький, блестящий, непривычно тяжёлый. Или мне казалось, что тяжёлый — после того, что пришлось вынести, чтобы его получить.

Лена перехватила меня в коридоре — как всегда, с блокнотом.

— Куда собрался?

— Открытие литературного музея на Мойке у князей Волконских.

Сестра приподняла бровь, но быстро прикинула, что к чему, и хитро улыбнулась.

— Алла пригласила?

Я не ответил, но и не нужно было. Лена читала меня, как раскрытую книгу.

— Правильно, — сказала она. — Светский выход нового дворянина — верный ход. Покажись, познакомься, произведи впечатление. И передай Алле Михайловне мои наилучшие пожелания.

— Непременно.

— И, Саша…

— Да?

— Серьги, которые ты для неё рисовал в блокноте на прошлой неделе… Прости, я случайно подглядела. С аквамаринами, каплевидные, в оправе-лепестке. Красивая работа. Они же для неё, да?

Я посмотрел на сестру. Лена улыбалась — открыто, без деловой хищности. Просто как сестра, которая радуется за брата. Излишне любопытная сестра…

— Да, это один из вариантов. У Аллы именины через месяц. А, как известно, лучший подарок — тот, что ты сделал своими руками.

— Особенно если ты — потомственный ювелир, — хихикнула девушка. — Иди уже. Но не задерживайся допоздна — завтра утром у нас примерка платьев для приёма, понадобится мужская оценка.

Штиль подал машину к подъезду. До Мойки было рукой подать — каких-то десять минут пешком, но на подобные мероприятия прибывать на своих двоих было не принято.

А жаль. Потому что мы застряли в пробке на узкой набережной, и вместо десяти минут проторчали на участке все двадцать.

Петербург, впрочем, вовсю наслаждался коротким северным летом. Прохожие гуляли вдоль набережных под крики чаек и зазывал, приглашавших туристов покататься по рекам и каналам. Кафе выставили столики на тротуары, солнце висело ещё высоко — белые ночи не давали городу потемнеть, и в шесть вечера было светло, как в полдень.

Наконец, Штиль остановился перед зданием номер двенадцать на набережной Мойки.

Дом, знакомый каждому образованному человеку в империи. Жёлтый фасад, белые колонны, скромные ворота во двор… Здесь Александр Сергеевич Пушкин провёл последние месяцы жизни. Здесь писал, здесь принимал гостей, здесь умирал после той злополучной дуэли. Эти строгие стены помнили и зенит и закат солнца русской поэзии.

Князья Волконские всё-таки сделали благое дело — пусть теперь гимназисты бесплатно смотрят на кабинет, в котором работал Пушкин, а студенты пишут научные работы, опираясь на живые источники.

А ещё всякое благое дело в Петербурге служило поводом устроить светский раут.

У ворот стояли распорядители в тёмных костюмах. Я предъявил пригласительный — плотную карточку из кремовой бумаги с гербом Волконских и золотым тиснением. Распорядитель кивнул и пропустил меня во двор.

— Прошу, Александр Васильевич…

Двор украсили в честь открытия. Гирлянды из бумажных фонарей — белых и золотых — тянулись от стены к стене. Вдоль аллеи стояли сервированные для фуршета столики: с шампанским и закусками Оркестр на верхнем ярусе играл классику. Запах летних цветов смешался с ароматом духов и шампанского.

Публика, впрочем, собралась интересная. Были здесь и академики в сюртуках с орденами, и литераторы в причудливых поношенных сюртуках, дамы в вечерних платьях, военные в мундирах, чиновники в штатском. Дворяне, меценаты, издатели, журналисты… Сотни полторы человек — достаточно для камерной атмосферы, но не слишком много для толкотни.

Я взял бокал шампанского у стола и обвёл двор взглядом.

Аллы уже была здесь.

Она стояла у фонтана в центре двора. На ней было тёмно-изумрудное платье с открытыми плечами длиной до щиколоток. Простое по крою, но именно эта простота подчёркивала то, что не нуждалось в украшениях. Волосы девушка собрала в высокую причёску, открывая шею. На шее блестела тонкая золотая цепочка с кулоном. Серьги — маленькие капельки, с зелёными камнями. Не наши — я бы узнал.

Несмотря на всю скромность наряда, выглядела Алла так, что у меня на миг перехватило дыхание.

В этот момент Алла заметила меня и сдержанно улыбнулась. Однако глаза — глаза улыбались по-настоящему.

Я подошёл и поклонился — формально, как того требовал этикет.

— Алла Михайловна. Благодарю за приглашение.

— Александр Васильевич, — она протянула руку для приветствия. — Рада, что вы смогли прийти. Позвольте представить вас моим знакомым.

Мы влились в группу стоявших у фонтана с бокалами. Алла представляла каждого и явно чувствовала себя в светском обществе как рыба в воде. В отличие от меня. Я все эти светские рауты не особо любил, хотя и признавал их пользу для дела.

— Моя добрая подруга, графиня Ольга Дмитриевна Ростовцева, — представила Алла.

Это была девушка лет двадцати пяти, рыжеволосая, с веснушками и живыми серыми глазами. Из тех, кого называют обаятельными и харизматичными, а не красотками, — но обаяние порой ценнее красоты.

— Очарован, — я слегка поклонился девушке.

— А это княжна Анна Сергеевна Дулова, — продолжала Алла.

Тоненькая брюнетка с бледным лицом и тёмными глазами слегка склонила голову. Глазищи у неё были и огромные. Пожалуй, самые большие из всех, что я видел за обе жизни. И в них читалась та особая меланхоличная поэтичность, которую петербургские барышни так отчаянно любили.

— Ротмистр Голицын, адъюнкт Академии художеств Перовский, надворный советник Куприянов…

Полезное общество. Имена я запоминал мгновенно — привычка, выработанная за полтора века общения с клиентами, партнёрами и врагами.

— Фаберже? — графиня Ростовцева оживилась. — Те самые Фаберже? Которые выиграли конкурс?

— Те самые, — улыбнулся я.

— Боже мой! — она повернулась к Дуловой. — Анна, это тот самый Фаберже! Помнишь, мы читали в «Петербургских ведомостях»? Яйцо с драконом, орден Святой Анны, дворянство…

Княжна Дулова уставилась на меня огромными глазами, и в них мелькнул интерес, который не имел ничего общего с меланхолией.

— Это правда, что вы получили восьмой ранг в двадцать три года? — спросила она. — Об этом сегодня говорит весь город.

— Правда, — подтвердил я. — Но слукавлю, если скажу, что экзамен дался мне легко.

— Легко! — Ростовцева рассмеялась. — Это прелестный ответ. Обычно мужчины хвастаются подвигами, а вы явно не стремитесь красоваться перед дамами… Алла, где ты его нашла?

Алла лишь улыбнулась и сделала глоток игристого.

Вопросы посыпались на меня, как горох из порванного мешка. О конкурсе, о яйце с драконом, о мастерской, о семье.

Графиню Ростовцеву интересовало, можно ли заказать браслет. Княжну Дулову — как работают стихийные контуры в ювелирных изделиях. Ротмистра Голицына — художественная составляющая работ Фаберже, и не слышал ли я о выставке современного прикладного искусства.

Я отвечал — легко, с юмором, дозируя информацию. Не слишком много — чтобы не выглядеть хвастуном. Не слишком мало — чтобы не казаться скрытным. Золотая середина, которую прошлый опыт придворного общения позволял нащупать безошибочно.

Фамилия Фаберже работала. Конкурс, орден, грядущее дворянство, восьмой ранг в двадцать три — всё это складывалось в образ, который притягивал людей. Не потому, что я был особенным — потому что история была особенной. Купеческая семья, поднявшаяся до дворянства мастерством и упорством. Это восхищало одних и раздражало других — но никого не оставляло равнодушным.

Алла стояла рядом — близко, но не слишком. Она не вмешивалась в разговор, не перетягивала внимание на себя, не демонстрировала близости. Просто была рядом. И этого было достаточно.