— И ещё, Александр Васильевич, — Барсуков впервые за утро посмотрел на меня не как инструктор, а как человек, которому и правда было не всё равно. — Вы последние дни рассеяны. Не критично, но я замечаю. Во время четвёртого подхода вы на две секунды потеряли фокус. Глаза стали стеклянными — как у человека, который смотрит в одну точку, а думает о другой. Это недопустимо.

Мёртвый камень. Лю. Следствие. Денис, который третьи сутки пытался получить опись вещей из гостиничного номера и натыкался на стену — Сыскное отделение не торопилось делиться информацией даже с Департаментом.

— Я учту, — ответил я.

— Учтите. На экзамене рассеянность стоит ранга. А в работе с мёртвыми камнями — жизни. — Барсуков произнёс это буднично, между делом, как человек, который не знал, насколько точно попал в цель.

Я кивнул, поднялся со скамейки и пошёл к выходу. В спину мне долетело:

— И ешьте нормально. Вы похудели на два килограмма за неделю. Организм не железный.

Откуда он знал про два килограмма, я решил не выяснять. Барсуков подмечал всё. Это входило в его профессиональные обязанности — или, по крайней мере, в его понимание этих обязанностей.

Домой я добрался к полудню. Мокрый, вымотанный, но в приемлемом состоянии — тело привыкало к нагрузкам, и теперь после тренировок я мог самостоятельно подняться по лестнице, не опираясь на Штиля.

Штиль припарковался у подъезда и молча подал мне бутылку с водой из бардачка. Я допил на ходу — третий литр за утро.

Степаныч, дворник, стоял у крыльца с метлой и поприветствовал меня кивком — куда сдержаннее, чем в день вручения ордена, но всё же. Дворник вернулся к естественному состоянию — гранитному равнодушию ко всему происходящему.

Лена перехватила меня в коридоре. Она стояла у двери кабинета с ноутбуком подмышкой и выражением лица, которое я научился читать мгновенно: новости, и не все из них приятные.

— Братец, тебе пришла записка. Доставили курьером сорок минут назад. Без обратного адреса, без подписи.

Лена протянула мне конверт. Плотная бумага, кремовая, дорогая — я узнал фактуру мгновенно. Китайская рисовая бумага высшего сорта, которую не купишь даже в лучшей канцелярской лавке на Невском. Такую привозят из Поднебесной и только под заказ.

Я надорвал край конверта и достал листок.

Внутри — одна строчка. Написана тушью, каллиграфическим почерком. По-русски, но с характерным нажимом кисти, выдающим руку, привыкшую к иероглифам. Штрихи — уверенные, без колебаний, без помарок. Человек, который это писал, владел кистью так же, как мои мастера владели штихелем.

«Завтра, шесть вечера. Журавль желает угостить ужином».

Ниже — единственный иероглиф. Тот самый, что красовался на медной табличке «Нефритового журавля».

— Кто-то приглашает меня на ужин, — сказал я, убирая листок в карман.

— Кто? — Лена скрестила руки на груди.

— Не знаю. Но, предположительно, кто-то из людей Лю Вэньцзеня.

— С чего ты взял?

— Кто-то знает о нашей встрече и хочет продолжить разговор в том же месте.

Лена задумалась. Я видел, как шестерёнки работали в её голове — быстро, точно, деловито. Моя сестра не была склонна к панике. Она была склонна к анализу.

— Это может быть ловушкой, — произнесла она наконец.

— Может. А может быть единственной ниточкой к мёртвому камню. Третий день тишина. Денис не может получить опись из Сыскного. Завьялов не перезванивал. Камень — неизвестно где. И вдруг — записка.

— И ты, конечно же, хочешь пойти, — вздохнула сестрица.

— Хочу.

— Один?

— Со Штилем.

Лена помолчала. Потом кивнула — коротко, решительно. Сестра не была из тех, кто пытается отговорить, когда понимает, что решение принято. Она была из тех, кто помогает это решение выполнить.

— Делай, что считаешь нужным. Но если не вернёшься к девяти — я звоню Денису, Завьялову, хоть самому великому князю, и вломлюсь в этот ресторан с охраной и адвокатом!

Я усмехнулся.

— Договорились. Но, думаю, это всё же не понадобится.

Штиль пил чай на кухне с Марьей Ивановной, что само по себе было событием почти невероятным. Кухарка, панически боявшаяся всех людей в форме и при должности, почему-то привечала нашего телохранителя. Возможно, дело было в том, что Штиль ел её пирожки с выражением лица, которое другие люди делали, лишь слушая Бетховена в филармонии.

Я показал ему записку. Штиль отставил чашку, взял листок — за край, не касаясь текста. Прочитал, перевернул, посмотрел на свет — видимо, проверял водяные знаки или скрытые надписи.

— Нет, — сказал он.

— Штиль…

— Анонимная записка. Без подписи, без печати, без обратного адреса. Приглашение в ресторан, где вы в последний раз встречались с убитым дипломатом. Александр Васильевич, это классическая вводная для засады.

— Я знаю, как выглядит засада, Штиль. Но мне нужно туда пойти.

— Зачем?

— Потому что в Петербурге бродит мёртвый камень, способный убить десятки, если не сотни, людей. Каждый день промедления — это риск. Я должен отработать все контакты.

Штиль молчал. Думал. Марья Ивановна тихо собрала чашки и исчезла — она безошибочно чувствовала моменты, когда нужно стать невидимой.

— Первое. Я иду с вами.

— Конечно.

— Второе. Группа 'Астрея’будет на подхвате.

— Хорошо, если тебе так спокойнее.

— Третье. Если что-то пойдёт не так — вы делаете то, что я скажу. Без обсуждений, без героизма. Если я говорю уходить, мы уходим. Немедленно.

— Ладно.

Штиль кивнул. Убрал один пирожок в карман и выпрямился.

— Я позвоню Милютину, — сказал он. — Группа будет готова.

И вышел из кухни — бесшумно, как всегда.

Идеальный телохранитель. Я бы не променял его на целый гарнизон.

Петербург жил обычной жизнью — трамваи звенели на рельсах, голуби клевали крошки у скамеек, ветер с Невы гнал по тротуарам обрывки газет. Обычный летний вечер.

Солнце висело высоко — белые ночи не давали городу потемнеть, и в шесть вечера было светло, как в полдень. Прохожие не спешили — лето, тепло, жизнь прекрасна. Дама в соломенной шляпке вела на поводке двух мопсов. Студент на скамейке читал книгу, заложив страницу травинкой. Старик продавал мороженое из тележки.

Штиль припарковался у арки во дворе «Нефритового журавля». Заглушил мотор, но не вышел — сначала окинул пространство цепким взглядом.

— Группа на месте, — он чуть коснулся наушника. — Ефимов — у арки. Козлов — у чёрного хода. Двое в резерве — на Литейном, серый фургон.

— Хорошо.

Я вышел из машины, пересёк двор — двадцать шагов по растрескавшемуся асфальту, мимо чугунной решётки и клумбы с чахлыми петуниями.

Красный бумажный фонарь у входа не горел. Тёмные окна, никакого движения за стеклом.

Ресторан не работал. Или — работал, но не для всех.

Я потянул дверь. Она подалась бесшумно, легко, как будто кто-то накануне смазал петли. За дверью — темнота. Не абсолютная — рассеянный свет проникал через окна, рисуя на полу прямоугольники серебристого света, — но достаточная, чтобы почувствовать: ресторан пуст. Или хочет казаться пустым.

Я вошёл и остановился на пороге, давая глазам привыкнуть.

Красные лакированные колонны тускло поблёскивали в полумраке. Ширмы с пейзажами — горы, водопады, журавли в тумане — казались декорациями покинутого театра. Столики стояли пустые, без скатертей. Стулья — подняты на столы.

Ни музыки, ни запахов кухни, ни официантов. Мёртвый ресторан. Скелет красивого здания, из которого вынули жизнь.

Но не совсем мёртвый.

В глубине зала за ширмой мерцал свет. Тёплый, приглушённый — свет бумажного фонаря. Я уловил запах чая и двинулся вперёд мимо пустых столиков, барной стойки с опустевшими полками — бутылок не было, словно их вынесли или спрятали. Мимо стойки администратора — пустой, с потушенной лампой и стопкой визиток.

Шаги гулко отдавались в тишине. Я прошёл в дальний зал.