Она напоминала себе, что Кембритч — политик, и умеет подобрать слова, но ей все равно было приятно.

— Но тебе тридцать пять, и ты все еще капитан… — продолжал он. — Это не упрек и не насмешка, не думай. Понятно, что сейчас тебя повысят, я очень удивлюсь, если тебе не дадут внеочередное звание. Но я смотрел твое досье, которое мне собрали мои люди, и видел, как тяжело ты служила на Севере, в каких операциях участвовала. Сравнил твое продвижение по службе и продвижение твоих однокурсников. Титульные, даже если сидели на канцелярских должностях — сейчас уже подполковники. Потому что то тут должность пораньше получат, то там, а таких как ты боевых магов тянут по выслуге лет до последнего. В этом нет ничего хорошего, но на местах командиры разные и им выгоднее двигать потомков аристократических родов. Знай я о тебе раньше, ты бы уже полковником была. А то и полковником гвардии.

— Зато все, что есть, все мое, — без обиды откликнулась Люджина. Что уж говорить о жизни, которая могла бы быть. — Я и без титула, как видите, не пропала. Что касается этого дома, то жить мне есть где: у Игоря есть и дом в городе, и поместье, да и у мамы на хуторе есть для меня комната…

Она едва не сказала «жить, если мы поженимся», но вовремя спохватилась — не нужно было давать Кембритчу повода влезать в ее личные отношения.

— Если ты не будешь здесь жить, то пусть оно будет твоим наследным капиталом, — бодро ответил его светлость.

Его упорство и работа с возражениями вызывала и усмешку, и невольное уважение.

— Я займусь управлением и буду выплачивать тебе доход с твоих земель. — Он, поколебавшись, все же подхватил Люджину под руку и повел дальше вокруг дома.

— Подумай, у вас со Стрелковским может быть не один ребенок. И старший получит в наследство графский титул и землю, а младший что? Только титул учтивости? А так младший имеет возможность получить титул и землю от тебя. Это будет справедливей, не так ли?

— А если будет третий? — скептически проговорила Люджина.

— У третьего будет дед, который его не обделит, — пафосно ответил Кембритч. Это было очень высокомерно, но и трогательно тоже.

— Вы умеете аргументировать, — усмехнулась Дробжек.

— Так ты решила принять титул и землю? — обрадовался его светлость.

Люджина помолчала, решаясь.

— Скажем так, Игорь убедил меня, что я смогу принести больше пользы, имея ваши возможности, лорд Кембритч. И я сейчас, послушав вас, решила, что готова на это пойти.

— Стрелковский умен, — хмыкнул герцог.

— Но я хочу понимать, какие обязанности в отношении вас на меня это накладывает, — заключила Люджина.

— Ты не поступаешь ко мне на службу, если ты это имеешь в виду, — проворчал Кембритч. — Обязанности минимальные — не впутываться в публичные скандалы, присутствовать на государственных мероприятиях, где должны быть титульные дворяне. Собираться с нами на семейные праздники, чтобы не было кривотолков. После признания, возможно, от нас потребуется дать совместное интервью, но мои люди подберут максимально лояльных журналистов. С детьми я тебя познакомлю… через неделю?

— Давайте после того, как я рожу, — покачала головой Люджина. — Это же не к спеху?

— Хорошо, — отступил Кембритч. — Нужна будет наша общая фотография. И я должен буду представить тебя королеве как дочь и как новую титульную аристократку. Так что, ты согласна?

— Согласна, — просто ответила Люджина, и лорд оживился.

— Тогда я сейчас прикажу моему поверенному перейти сюда с документами. Тут все и подпишем.

Вернули Люджину на хутор к обеду уже баронессой Волынской. Кембритч прощался с ней с удовлетворенным видом человека, который завершил крупное дело.

— Информация в газетах появится в течение недели, — сказал он на прощание. — Затем месяц-полтора пережить оживление, и дальше появятся новые темы и про нас забудут.

А вечером к хутору прилетел небольшой листолет. Садилось солнце, душисто и сладко пахло налитыми травами и кошеным сеном. Люджина как раз возвращалась с детьми с озера, от которого потянуло туманом. Анежка Витановна выставляла на стол банки с первым черничным вареньем — чтобы остыли. За ее спиной на стенах сарая были натянуты веревки с сушащейся рыбой, накрытой марлей от мух.

Дверца листолета поднялась, и из нее вышел человек — и Люджина сразу его узнала, издалека, и сердце забилось сильнее. Она неуверенно улыбнулась. Зачем Игорь здесь? Навестить? Приехал уговаривать вернуться?

Стрелковский тем временем достал из багажника пару сумок и, что-то сказав пилоту, направился к хозяйке.

— И ты в отпуск приехал, Игорь Иванович, что ли? — зычно крикнула ему Анежка Витановна.

— Да какое в отпуск? — весело ответил он ей, то и дело поглядывая на Люджину. — Работать я к вам приехал, Анежка Витановна. Примете нового работника⁈

— А ты руками-то делать что-то умеешь, работничек? — скептически осведомилась старшая Дробжек, вытирая руки передником. На их перекрикивания стали выглядывать мужчины, дети с горящими от веселого любопытства глазенками ускорились, и лишь Люджина шла медленно, но улыбаться хотелось все сильнее.

— Нау́чите, Анежка Витановна! — ответил он, подходя ближе.

Мама Анежка покачала головой, обняла его, по-хозяйски похлопала по спине. Повернулась к дочери.

— Иди, — крикнула она, — принимай гостя. Не ко мне приехал уж точно.

Люджина шла, и Игорь, оставив чемоданы, зашагал к ней навстречу. Дети прыснули в стороны, подбежали к маме, остановились, и та потянула их к дому. Деловито крякали утки, воробьи с писком ссорились из-за чего-то в траве.

— Ты правда в отпуск? — тихо спросила Люджина, когда они сблизились. Обниматься и касаться было почему-то неловко. Словно она отвыкла за это время от него.

— Я к тебе, — сказал Игорь и взял ее за руку. — Соскучился, — и он притянул ее к себе и коснулся губами лба. — Сильно. И не улечу. Скажешь уходить — по соседству поселюсь.

Люджина закрыла глаза, вдыхая его запах — что-то дымно-кожаное, как портупея от недавно стрелявшего пистолета.

— Ты мне скажи, я тебе нужен еще? — тихо спросил он, обнимая ее за плечи. — Потому что ты мне нужна, очень нужна, Люджина.

— Потому что помогаю тебе не сойти с ума из-за прошлого? — она разглядывала его лицо, освещенное уже идущим к закату солнцем.

Игорь покачал головой.

— Ты уже помогла. Люджина… ты помогала мне, а я выплывал из своей боли и делал больно тебе. Прости меня.

— Это был мой выбор, Игорь, — прошептала она. Сердце билось все чаще, и очень некстати подступили слезы.

— Тогда выбери меня еще раз, — попросил он. — Не отдаляйся от меня, Люда…

— Люда? — улыбнулась она и отвела взгляд. Яблони с незрелыми еще яблоками качали зелеными ветвями, словно прислушиваясь к разговору. Туман, пронзаемый солнечными лучами, поднимался все выше, отрезая двоих от окружающего мира.

— Люда, Людочка, — с неловкостью сказал Игорь. — Тебе не нравится?

— Нравится. Но непривычно, — призналась она, чувствуя глухую растерянность и еще что-то щемящее, что не могла назвать. И решилась: — Зачем я тебе, Игорь? Я могу оставаться тебе другом, напарницей, подчиненной. Но, — она выдохнула и выговорила то, что с болью осознала несколько месяцев назад, — я поняла, что не могу быть твоей женой без любви. Да, я думала иначе, но я не могу… Когда мы встретились, я любила тебя таким, каким создала в своем воображении — потому что не знала тебя. Но потом я узнала — и полюбила уже тебя настоящего, такого, какой ты есть. Сердце не болит, если твой кумир любит кого-то другого. Но когда твой живой мужчина любит другую — это очень больно. Прости, что говорила, что мне это неважно. Что я смогу так. Я не могу.

Он едва заметно сжал ее плечи.

— Ирина навсегда останется в моем сердце, — сказал он тихо, и она как-то обмякла. — Это часть моего прошлого, и было бы недостойным отвернуться от него. Но я попрощался со своим прошлым, Люджина. Мое настоящее — это ты. Ты — это совсем другое. Понимаешь… ей я служил. С тобой я живу. Я люблю тебя.