— Я не знаю, люблю ли, — с трудом ответил Стрелковский. — Я знаю, что такое любовь, и она другая. Но с Люджиной я хочу прожить всю жизнь. Любовь ли это? Я не знаю. Она говорила, обещала мне, что будет со мной в любом случае, и я верил в это. И я хочу этого. Хочу быть с ней, Майло.

— А, женщинам свойственно верить в то, что они не смогут исполнить, — махнул рукой тидусс. — Разберись с этим, друг. Вдруг то, что ты считаешь любовью, называлось одержимость? А если ты и действительно ее не любишь, то несправедливо держать ее при себе. Женщина перегорит, смирится, и найдет того, кто будет ее любить.

— Не слишком ли нерабочую тему мы обсуждаем? — осведомился Стрелковский. Ему было неуютно, словно нужно было встать лицом к лицу с чем-то страшным. И снова чувствовался во рту вкус горечи, поражения и предательства.

Хотя, может, это просто был дурной кофе.

Тидусс отхлебнул из чашки и посмотрел на коллегу черными блестящими глазами.

— Нет, конечно. На самом деле все, что мы делаем — делается ради любви, Игорь. Я делаю все ради своей жены, матушки, детей и внуков. Даже то, что руковожу Зеленым крылом — я делаю ради любви к ним. Чтобы они жили в спокойной стране. А ради чего ты живешь, Игорь?

— Ради долга? — ответил Стрелковский через несколько минут.

Тандаджи усмехнулся.

— Я не буду делать вид, что я ничего не знаю и не понимаю. Просто подумай вот о чем, друг мой. Долго ли продлилась бы та твоя любовь, если бы не закончилась так… кроваво? Было ли у вас будущее и был бы ты счастлив с тем, что она могла тебе дать? И сейчас будь честен. Если бы… твоя любовь была жива. Но и с Люджиной вы прошли все, что прошли до сих пор. Кого бы ты выбрал?

И как бы ни хотелось Игорю свернуть этот разговор, он проговорил:

— Невозможное условие, Майло. Выбрать одну значит предать другую.

— Как хорошо, что тебе сейчас не нужно выбирать, правда? — заметил тидусс тоном мудреца и допил кофе. — Но если бы ты сейчас выбрал не Люджину, то, может, стоит отнестись к ней с уважением и отпустить ее? Сам не верю, что это говорю, но воспитывать ребенка можно и не находясь в отношениях с его матерью. Наверное, — он покачал пустой кружкой, — это моя слабость к Дробжек.

Стрелковский после этого разговора несколько дней ходил беспокойный. Ходил на могилу к Ирине, смотрел на надпись на ее надгробии. Пошел с работы пешком по мосту через Адигель и долго глядел на воду, вспоминая, как хотел прыгнуть — и понимая, какую ошибку бы совершил, если бы сделал это.

Дома было тихо. Слуги умели быть незаметными.

Он написал Люджине очередное короткое письмо — а потом подумал, что плевать на то, как называется то, что он чувствует к ней. В конце концов, какая разница? Ей нужна помощь и забота, а уж он как-нибудь в чувствах разберется.

И все же каждый день он вспоминал вопрос Тандаджи.

«Кого бы ты выбрал, Игорь, сейчас? И если это не Люджина — может, стоит ее оставить?»

Начало июля, Ренсинфорс, Данзан Оюнович Черныш

Данзан Оюнович Черныш мирно читал последний, еще довоенный выпуск научного журнала из Йеллоувиня, сидя в камере в замке Бермонт. И был вполне доволен происходящим.

Свое заключение маг воспринимал как возможность побыть в тишине. Слишком долго он находился среди людей, и сейчас, что в подвальной камере Константиновского дворца в Иоаннесбурге, на которую Свидерский то и дело накладывал дополнительные щиты и плетения, а Черныш развлекался тем, что постепенно расплетал их, что здесь, окруженный живым камнем замка Бермонт, он наслаждался одиночеством.

Единственный человек, с которым ему хотелось бы общаться, погиб, а все остальные не вызывали у Данзана Оюновича желание к ним возвращаться. Разве что он поговорил бы с Таис еще раз… но ничего. Успеет еще.

Сейчас, когда он потерял почти все, когда почти побывал за гранью и вернулся, когда проводил туда брата, он чувствовал себя более живым, чем много-много лет до этого. Даже в терроре против правителей Черныш участвовал хладнокровно, оценивая все с точки зрения глобальной цели. Последним, что волновало его, была магнаука да соревнование с Алмазом. Но друга больше нет, глобальная цель достигнута, а наука, развитие которой он считал своей миссией, вдруг стала чем-то второстепенным.

Первой целью стало обещание Алмазу позаботиться о его учениках — и желание снова ощутить себя живым. Как тогда, когда они со Старовым стояли плечом к плечу, защищая портал от тени бога.

Что же, ученики получат доступ к его изобретениям и патентам. А вот жить… жить нужно начинать с чистого листа.

— Слишком благополучен я стал, Алмазушко, — пробормотал он, — слишком закостенел. Сомневаюсь, конечно, дружище, сомневаюсь… Но, думаю, пора мне перевернуть эту шахматную доску.

Мальчишка Бермонт использовал затейливые методы давления, и Черныш даже слегка оживился, ощутив после того, как его с помощью Свидерского конвоировали в камеру, что стихийные потоки недоступны. Максимум Данзан Оюнович мог себе подогреть остывший чай в кружке или вызвать легкий ветерок, чтобы освежил лицо — воздух в подземелье был стоячий, сыроватый, пахнущий мхами и камнем, и иногда хотелось движения. И это при том, что весь немалый резерв был при маге — но мощь стихийного духа, в котором находилась камера, глушила все сильные заклинания.

Что же, это была загадка для ума, это был вызов, и Данзан Оюнович его принял.

«Ты бы думал о том, как выбраться отсюда, Данзанушко, — почти слышал он голос Алмаза. — Будет жаль, если тебя тут раздавит в лепешку».

Да, глава безопасности Бермонта, пожилой здоровый медведь, от которого явственно несло желанием свернуть старому магу шею, показал Чернышу, как медленно зарастает камера напротив, и объяснил, что времени на раздумья — принимать или нет условия дома Бермонт, — у заключенного достаточно. Но с каждым месяцем они будут проходить во все более стесненных условиях.

— В случае согласия, — сказал генерал Ульсен при первом допросе, — вам предоставят жилье и обустроят научно-магический институт на окраине Ренсинфорса.

Взамен на это нужно было всего лишь подписать магический договор на вечное служение дому Бермонт и передачу ему всех своих открытий.

— Я уже не в том возрасте, чтобы кому-то служить, — ответил Черныш равнодушно. — А мои открытия должны принадлежать мировой науке.

— Вы не в том положении, чтобы торговаться, — напомнил Ульсен спокойно.

И был неправ. Они оба знали, что магу есть что предложить, чтобы смягчить условия. Не все можно охватить магдоговором. Более того, в любом из них можно найти лазейки. А если Черныш вдруг резко поглупеет и не совершит после подписания ни одного открытия? А если будет служить, выполняя приказы буквально? Что можно противопоставить хитроумному могущественному магу, если тот захочет саботировать сотрудничество, не отступая от буквы договора?

Поэтому лояльность его нужно было купить, и старый маг, если не получится то, что он задумал, намеревался ее дорого продать.

Генерал, которому было уже под шестьдесят и с дедом (или прадедом?) которого Данзан Оюнович был когда-то знаком, умел держать лицо, умел, и допросы о покушениях на короля вел лично, спокойно и дотошно. Вел бы, если бы Черныш отвечал на вопросы.

Впрочем, в длинной жизни Данзана Оюновича бывали и тюрьмы, в том числе тогда, когда он не был еще столь могущественен, поэтому они оба знали, что через некоторое время заключенный заговорит — просто потому, что это будет единственной возможностью поговорить.

Черныш мог бы и рассказать все — как придумал план с берманским бешенством, как получилось найти того, кто исполнит его. Все равно всех заговорщиков, кроме тех, кто непосредственно участвовал в терроре, помиловали, да и тех, кто участвовал, не будут держать в тюрьмах пожизненно. Всех, кроме собственно Данзана Оюновича — слишком зол на него был Бермонт.