Четери подождал, пока оставит старик стакан, сам доел вашерми и заметил:

— Нехорошо под чужой личиной в гости приходить, Мастер Мастеров.

Старик замолчал озадаченно. Чет смотрел на него — и тот засмеялся.

— Как узнал?

— Больно молодцевато мясо для беззубого ешь, — усмехнулся Чет, — да и слишком яркие чувства у тебя, у людей поглуше они.

Гость покачал головой. Оглядел замершую толпу.

— Вино у тебя тут есть? — спросил он голосом, в котором слышались громыхания. Сквозь темный облик его перед внутренним зрением Чета то тут, то там пробивались лучи жаркого огня — словно солнце трескалось и протуберанцы выбрасывало.

Владыка кивнул в сторону еще одного столика — и кувшин с него полетел к гостю, который с жадностью приник к нему — и пил, пока не выхлебал весь.

— Хороша вашерми у тебя, — он уже весь сиял, и облик его таял, менялся, превращаясь в фигуру пламенную, молодую, — и как хозяин ты хорош, Мастер. А вот как ученик мой плох. Не почтил меня боем, не взял клинок в руки. Думал я, хоть сегодня одумаешься, а ты вот что выдумал. Вставай и бери.

— Не возьму, Мастер, — почтительно проговорил Четери и склонил голову, хотя бухало в груди сердце и виски жгло невыносимо. — Какой из меня боец сейчас? Не порадую я тебя, опечалю.

— Вставай, — уже рявкнул Красный, мгновенно приходя в неистовство. — Хоть ты и брат мой, и должен я тебе, а хоронить себя не позволю!

— Не встану, Мастер, — тяжело ответил Четери. — Ты сам учил, что для воина стать нужна, и не выучиться тому, кто тяжел в ступне, кто негибок или медлителен мыслью, поэтому и мучить не стоит — пусть другим делом славу себе зарабатывают. Сам учил нас так. Я — калека, чему я научу тех, кто видит? Как может одноногий учить двуногих бегать? Как глухой может учить слышащих зверя выслеживать? Не жалей меня — видимо, у меня дальше другая стезя, Великий. Отпусти меня — я ведь верно служил тебе много лет.

— Отпустить? — заревело пламя и Чета вздернуло на ноги. Загорелась в руках бога огненная плеть. Где-то на периферии ахнула Света и родители, заплакал Марк. — Жалеть? Да я зол на тебя, мой брат по оружию, зол за твою гордыню и слабость, а радовать ты меня должен в этот день! Зови клинки!

— Нет, — ответил Чет зло, и почти увернулся от огненной плети, которая больно и обидно вспорола спину.

— Чеееет! — закричала Света в ужасе. Вырвалась из удерживающих рук матери, застучала по груди гиганта-Красного кулаком, все так же прижимая к себе Марка. — Не трогай его, Великий, не трогай! Он так бился, как ты можешь! Он же спас нас, он нас всех спас!!!

— А я его спасаю, — почти нежно сказал Красный. Очень довольно огладил Светлану по голове — и она замерла, — пощекотал подбородок Марку. — Не бойся за него, постой тут пока.

Чет дышал тяжело и яростно — спину жгло, и боль, стреляющая, опасная, пробуждала инстинкты.

— Надо же, — покачал добродушно головой Воин, глядя на Марка, и на Свету, — сразу две свои души к себе приманил.

И он, отступив, достал из ножен на поясе полыхнувший меч.

— Отпусти меня, — еще раз попросил Четери. — Я знаю, что ты делаешь. Я бы делал то же самое, учитель, но я не буду с тобой биться.

— Будешь, — пообещал Воин и бросился на него.

Чет собирался остаться на месте — но тело было умнее него, и он уклонился. Кончик лезвия скользнул по груди. Сильнее запахло кровью, ударило в голову бешенство. Свистнул над ухом меч — и Чет покатился по траве, — еще свистнул — и дракон прыгнул в сторону.

Отступали в стороны люди, жались к стенке, а Красный молча загонял своего брата по оружию в угол — и хмурился, когда тот плохо уходил из-под удара, и злился, и рычал как зверь досадливо, потому что все равно не доставал Мастер свои клинки.

Тело Чета болело, тело ликовало. Кровь струилась по жилам, все работающие органы чувств работали на пределе, мышцы выкручивало от нагрузки. Воин молнией стелился по земле, бил-разил скупо, точно, росчерками, и Чет только чутьем выскальзывал, отпрыгивал, изгибался, перекатывался.

— Все у меня вспомнишь, — зло обещал Красный, — про всю дурь забудешь, и про что тебя жалеть можно, тоже!

Они уже на двадцатый круг пошли, и у Чета в голове ни одной мысли не осталось кроме как уклоняться — как Воин вдруг скользнул назад. Чет склонился, опираясь руками в колени, чтобы отдышаться, и с досадой подумал, что тело его в гибкости и силе за эти два месяца потеряло так, что набирать теперь будет года два.

— Вижу я, — сказал бог с одобрительным смешком, — что ты, ящерица большая, до конца дней так от меня прыгать будешь, а оружие не достанешь. Ну, не захотел по-хорошему меня, Мастера всех Мастеров уважить, будет по-плохому. Сам ко мне с клинками придешь, если захочешь своих жену и дитя получить. Выиграешь бой — вернешь! — И он набросил огненный плащ на застывшую с Марком Светлану.

— Не смей! — скрипуче крикнул Чет, бросаясь к Воину. — Не посмотрю, что бог, шкуру спущу!

Но тот захохотал и исчез вместе со Светой и сыном.

— Ищи их у своего старого дома! — донеслось до Четери. — Не появишься до рассвета — заберу их к себе навсегда!

Чет зарычал сквозь зубы — и как мужчина и воин он бы не оставил этот вызов без ответа, но как дракон был по-звериному взбешен кражей того, что дорого ему так. Инстинкт догнать, поймать, разорвать заставлял его броситься следом. И не спасали ни десятки лет самодисциплины, ни понимание, что Красный вреда его близким не причинит. Он выдохнул, справляясь с забившим в виски пульсом, оскалился, оглядел сияющие витой силуэты домочадцев, от которых разило страхом — и обернулся в дракона. И тут же взлетел, по-прежнему видя только потоки стихий, складывающиеся в предметы и людей, не всегда распознаваемые, закрутил головой.

— Мастер! — крикнул ему Юнеди снизу. — Позволь я проведу тебя!

«Еще поводыря мне на бой не хватало!»

Четери зло заревел — он должен был справиться с этим один, — сориентировался по вздымающимся громадам купола и башен дворца, — поднялся еще выше, так высоко, чтобы точно не во что не врезаться, и понесся туда, где был его дом, надеясь только на то, что не слишком отклонится с пути.

Большое озеро в любом случае он должен был почуять и скорректировать полет.

Стихия белого отца приняла его так, будто давно ждала — струились вокруг ветерки, и внизу текла плотная вязь стихий, а здесь, наверху, царили бело-серебристые потоки, сплетенные с редеющими вкраплениями других стихий. Разве что лазури было достаточно.

Из этой лазури соткалось прекрасное женское лицо, поцеловало дракона в макушку, стало отдаляться. И прорвалась изнутри обида, детская, горькая.

«Разве я не заслужил покоя, матушка? Не заслужил права сам выбирать то, как жить?»

Лазурный лик улыбнулся тепло и нежно, волосы заструились на полнеба. Окутала Четери материнская любовь, такая теплая, что у него слезы сорвались с незрячих глаз.

«Заслужил, возлюбленный сын мой, брат мой по оружию, гордость моя. Но мы не всегда получаем то, что мы заслужили».

Лик растаял. И в этот момент упоение полета, радость от развертывания в дракона, от нырка в свою стихию, наконец пробрали Четери до дрожи. В жилах разливалась тяжелая сосредоточенность, которая сменила первичную злость: в том, что Воин сдержит свое слово и родных ему не отдаст, пока Чет бой с ним не выиграет, дракон не сомневался. И не имело значения, сколько Мастер Мастеров ему должен и как сильно Воин его уважает: если уж посчитал нужным повоспитывать, пойдет до конца.

И, честно говоря, за то, что устроил бог это представление перед глазами родных, за то, что напугал Свету, Чету хотелось, при всем почтении к первому из учителей и величайшему из воинов, его уничтожить.

Но что он, слепец, может против бога, если и зрячим он едва-едва мог бы с ним сравниться? Не предстоит ли ему следующие годы улучшать свое тело и технику боя, чтобы раз за разом вызывать Воина на бой — пока не получится победить?