— Я не знаю, рада ли я, — сказала она честно. — Но раз мама вас любила, значит, вы как минимум неплохой человек. Я поначалу рассердилась, но почувствовала, что не врете и без тайного умысла все это предлагаете. Может, — она посмотрела на мать, — пойдемте к столу? Там и расскажете мне все, что я должна знать.

— Ну пойдем, раз приглашаешь, — вздохнула Анежка Витановна. — Может, и к лучшему это, да.

За столом, под стук молотков и звук дрелей, под смех и крики детей, за которыми вызвался присмотреть Вотжеч, кидающий на беседующих внимательные взгляды, Люджине рассказали всю историю. И лорд Джон повторил свои предложения.

— Мне титул не нужен. И деньги не нужны, — покачала головой Люджина.

— Мы это обсудим потом, — уклонился от спора лорд Джон. — Но, может, ты согласишься иногда встречаться со мной, когда вернешься в город? Например, обедать раз в две недели? И я бы сюда приходил, например, через две недели, если ты здесь еще будешь? Я расскажу тебе про Кембритчей. И если у тебя будет какая-то проблема, смело пиши и звони, когда восстановят связь, — он достал из кармана золотую визитницу, из нее — золотую же визитку с его телефоном и координатами личного почтового телепорта. И ты, Энни, обращайся, — и он отдал Дробжек-старшей вторую визитку. — Дадите мне свои номера?

— Ну что, — с неловкостью сказала Анежка Витановна Люджине, когда листолет скрылся за горизонтом, — жалеешь, что я не сообщила ему? С детства бы жила, как принцесса, была бы столичной штучкой…

Они с дочерью стояли вдвоем там, где и попрощались с неожиданным гостем. А вокруг по-прежнему кипела жизнь.

— Я никогда не мечтала о богатстве, мам, — отозвалась Люджина, поглаживая живот: сын весело толкался там внутри. — И я люблю Север. Ты же знаешь, в Иоаннесбург я переехала только из-за Игоря.

— И не злишься, что я скрывала?

Люджина прислушалась к себе.

— Я понимаю, что такое, когда болит. Это лучше не трогать, мам. А ты, — она повернулась к Анежке Витановне, — совсем его больше не любишь? Думаешь, такая любовь может пройти?

Она говорила — а думала об Игоре о том, как он был для нее всем, и только ее боль и страх стали больше ее любви к нему.

— Все может пройти, если не питать, — сказала Анежка Витановна тяжело. — Не скажу, что ничего в сердце не екнуло, доча. Но у него своя жизнь, у меня своя. Он к нам на хутор не поедет, я в его дворцах с ума сойду. Да и Мил мне всем хорош. С ним мне не надо учиться быть кем-то еще, я ему и так хороша.

— И все же, — Люджина обняла мать и положила голову ей на плечо, — мне тебя жалко.

— А неча меня жалеть, — проворчала Анежка Витановна, но руку подняла и голову дочери погладила. — У меня все хорошо, Люджина. Вот родишь здоровенького внучка и совсем хорошо будет. А пока дом есть, работа в нем есть, война закончилась — да и слава Богам.

Вечером от Джона Кембритча в почтовый телепорт пришла толстенькая книжка — иллюстрированная краткая история Кембритчей и всех их ветвей. И Люджина несколько дней листала ее, вглядываясь в лица своих предков — конечно, как все внебрачные дети аристократов, она была в мать, но все равно стало ей казаться, что она и в себе находит какие-то черты Кембритчей.

Были в этой книге и фотографии ее брата и сестры, и нынешнего короля Инляндии и Блакории еще под титулом «виконт Кембритч». Люджина его помнила и удивлялась тому, как же сталкивает людей судьба. Если он не родной сын ее отца, то кто он ей? Сводный брат? Или сводные — это только если родители были женаты?

Она листала книгу, дремала, купалась, читала вечерние записки от Игоря, улыбалась и грустила, гуляла и ела крупную сладкую землянику. Вспоминала, как тяжело маме было в детстве и Люджина мечтала, что папа найдется и станет полегче. Но мама стала ей и матерью, и отцом, и дочь так же воспитала. Очень долго Люджина не знала, что это такое — полагаться на кого-то, кроме себя. А мама вот только-только оперлась на Милослава, и то видно, что непривычно ей это. Хорошо, что Вотжеч типичный спокойный и основательный северянин, и за власть в доме не борется, но и если что, терпеливо оттирает маму от стройки, говоря «Твое дело — указания давать и работу принимать, Анежка, а не бревна таскать».

Хотя мама может и бревна, да.

Люджина гладила живот и думала, что Игорь точно будет хорошим отцом. Но решится ли она вернуться?

Перед сном она смотрела на белеющую у кровати статуэтку Синей, и представляла, что она так же будет кормить своего ребенка грудью и ждала этого. В дреме перед ее глазами проходили лица ее предков — и бастардов Кембритчей, которым в этой книге тоже нашлось место. Она узнала, что раз в три-четыре поколения среди Кембритчей, особенно среди младших детей, появлялись стихийные маги — как она, и что почти все ее предки выбирали либо военную, либо целительскую стезю — то есть все то, что выбрала она сама.

И в мире ее самоидентичности, там, где напротив слова «отец» зияла пустота, которую Люджина в свое время заполнила фанатичной влюбленностью и поклонением перед Стрелковским, вдруг все стало на свое место.

А Игорь окончательно перестал замещать ей отцовскую фигуру. И стал просто мужчиной. Таким, какой он есть — не больше, но и не меньше.

Через неделю после прилета отца, незадолго до середины июля, когда до предварительной даты родов осталось чуть менее полутора месяцев, Люджина снова читала письмо от Игоря.

«Мама пишет, что ты купаешься по пять раз на день. Это правильно. Я же, кажется, приклеился к своему креслу в Управлении — обучаю еще двух заместителей. Побывал в поместье в Рыбацком, решил установить там детскую площадку на случай, если решим жить за городом. Скучаю по тебе, Люджина».

Она смотрела на это «скучаю» несколько минут. А затем взяла бумагу и ручку и стала писать.

«Здравствуй, Игорь. У меня все хорошо, я отдыхаю. Мне здесь очень хорошо и спокойно. Представляешь, несколько дней назад я познакомилась со своим отцом. Не знаю, как это изменит мою жизнь, пока я менять ничего не готова. Это удивительная и грустная история. Его зовут Джон Кембритч, герцог Джон Кембритч-Залесский. Не мог бы ты подобрать мне на него досье? Я должна понимать, с кем имею дело…»

«Скучаю» она так и не добавила, хотя рука дернулась дописать и сердце сжалось.

Она скучала, конечно же, она очень скучала. Но в Иоаннесбург ей не хотелось, ей хотелось прожить это душистое, исцеляющее, доброе лето здесь. Так долго, как это будет возможно.

Середина июля, Марина

Что делать, когда на твоего мужа свалилось сразу две короны и он оказался женатым не только на тебе, но и на работе? А если ваша супружеская жизнь из веселой стала чопорно-правильной?

Несколько дней назад Люк пришел с очередного совещания к ночи в очень хорошем настроении. Я же, сидя на кровати, прислонившись к изголовью, изучала книги по неоноталогии, которыми меня на день рождения снабдила Алина, делала заметки.

— Что, — спросила я его, глядя, как, усмехаясь и почти скалясь, муж снимает галстук, расстегивает жилет. — Опять заключил какой-нибудь выгодный договор?

Он качнул головой, потер щеку, заросшую щетиной.

— Общались с министром рыбного хозяйства. Удалось отремонтировать больше десятка рыболовецких судов, плюс осмотрели затопленные — если я их достану, их тоже получится отремонтировать. Попрошу змеев воздуха расчистить нам пути в море — и к осени у нас будет своя рыба на рынках. А не подлежащие ремонту суда отнесут к заводам, разберут на металл.

Я смотрела на него с умилением. Он про это все говорил с таким азартом, будто гонку по трасфлаю выиграл, не меньше.

Из душа он вышел нагим, заглянул в гардеробную, натянул на себя пижамные штаны. Настрой был очевиден, и я, поразмыслив, стоит ли портить ему настроение, все же выдохнула в губы, когда он, завалившись на кровать как мальчишка, потянулся целоваться: