Угрозе казнью никто не удивился — это был привычный лорташцам язык силы.

Инсектоиды пробыли в загонах всего день — а вечером спустились к Жрецу снова божественные братья и сестра. И пошли они прямо к тварям Нижнего мира.

Серена с каждым из братьев поделилась тем знанием, что получила от поверженного противника. Знали они теперь обо всех страшных экспериментах, удачных и неудачных, что творили враги-вивисекторы, о том, как выводили они и последователей своих, получивших ментальные способности, и свое живое оружие, как делали его смертоносным и намеренно кровожадным. И теперь стояли боги перед загонами, рассматривая неподвижных инсектоидов.

— С того момента, как придумала я изменить их на пользу Туре, перебирала я, как лучше это сделать, — сказала Серена. — И вот сегодня придумала и сразу вас позвала. Вот что делать хочу, посмотрите, — богиня коснулась ближайшего инсектоида: под рукой ее стали переплетаться внутренности, перестраиваться, что-то уходить, что-то наращиваться. — Если перестроить на растительную пищу, то есть они будут не больше лошади, а работать смогут так же.

Страшные челюсти становились меньше, сращивались, как у саранчи, что питается только растительной пищей, жвалы становились короче, уходили пилы-зубья, нарастали вместо них ребристые плоские выросты: ствол бамбука такие перемелят, ветки перетрут, траву, но рвать мясо уже не смогут.

— Не нужно ли уменьшить этих тварей в размерах? — задумчиво прогудел Красный, рассматривая работу сестры и понимая, как и что делает она. — Иначе расплодятся и на Туре не прокормятся, или придется перенастраивать их на подпитку нашими стихиями, а это работа небыстрая. Можно доработать постепенно, но Корвину они уже через пару лет на Туне понадобятся как лесорубы и строители, прокладчики дорог и тягловая сила…

Богиня мягко качнула головой.

— Они и так в следующем поколении станут мельче из-за отсутствия божественной силы своих создателей. Тха-охонги станут размером со слона, а охонги — с осла. Стрекозы — смогут поднять максимум двух людей. Значит, и питания им понадобится меньше. Пусть и растительного.

— Позволишь мне, сестра? — вступил Зеленый, и тоже коснулся инсектоида. — Нужно все же ограничить их в плодовитости, иначе они выжрут всю зелень на Туне. Темному брату это ни к чему. Да и нам тоже — если уберем не только кровожадность, но и многочисленность приплода, то станут они хорошим подспорьем и нашим фермерам. Иначе как избавляться от лишних инсектоидов? На мясо они плохо годятся, разве что ради хитина разводить. А фермерам они будут полезны: вон как в Инляндии споро землю вспахали, любо-дорого посмотреть. Сделаю так, что теперь размножаться самка сможет лишь раз в три года и приносить не больше десяти инсектоидов, — сказал Зеленый. — А то, что яйца откладывать они могут не более трех раз, и так в их природе есть.

— Хорошая мысль, — почти пропел Желтый, разглядывая изменяемого охонга. Под взглядом и рукой его темный, буро-зеленоватый охонг засверкал зеленью и бронзой, как жук-бронзовка. — Что? — улыбнулся он выразительным взглядам братьев и сестры. — Это красиво. Заодно ему и привязанность к человеку увеличил. Чтобы даже случайно не мог задеть никого из людей.

— А я, пожалуй, еще укреплю их броню, — проговорил Красный. — Нравится мне, что из нее оружие можно делать. Я у Четери пробовал, отличный кинжал ему с той стороны подарили.

— Я добавлю ментальной восприимчивости, — погладил переливающегося бронзой инсектоида Жрец. — Чтобы любого человека они слушались, а не только потомков иномирян. И жизнь продлю до тридцати лет. Чтобы семье долго служили. Можно бы и дольше, но изнашиваться будут сильно.

Долго они так перестраивали первого подопытного охонга — и когда остановились, стал он куда изящнее и приземистее, и выглядел теперь не страшно, а деловито. А затем изменили всю остальную стаю. И стрекоз потом по тому же принципу изменили, и тха-охонгов.

— Спасибо вам, братья и сестра, — проговорил Ворон. — Все я запомнил. Не тратьте силы сами — сегодня ночью раскину я свои потоки, и каждого инсектоида, которого коснусь, изменю так, как придумали мы. А там уже люди придумают, что с ними делать. И войскам, что сейчас дерутся, какое облегчение будет! А врагу — удивление!

Инляндия-Блакория, середина июля — начало августа

Церсия Лариди казалась окружающим строгой и собранной, но на деле как серенитка ценила то, что ласкает органы чувств. Она спокойно носила сапоги и грубую военную форму, но любила тонкие мягкие ткани, ароматные чаи и вина, холодный виноград, взрывающийся вкусом на языке, музыку и танцы. На Маль-Серене говорили «каждому делу свой настрой», и на войне было неуместно рядиться в красочные платья из тончайшего льна или ждать от еды особого наслаждения.

Но накануне одна из жительниц занятого города в Блакории подарила подполковнику Церсиималенькую баночку свежего меда. Иномиряне отсюда ушли уж почти два месяца как, и жители постепенно возвращались к привычной жизни, восстанавливая то, что было сломано.

Обычно Лариди съедобные дары местных отдавала сначала виталисту, чтобы проверил на свежесть и безопасность (мало ли, вдруг кого-то из родных дарящего держат в плену иномиряне, и он ради свободы близкого согласился отравить военных), а затем распределяла среди офицеров. Виталист вчера заверил, что ничего вредного в меду нет. Лариди завтракала, баночка стояла на подоконнике столовой ратуши, определенной под временный штаб, золотясь янтарем в свете солнца, и серенитка не выдержала — встала прямо с ложкой, зачерпнула меду, сунула в рот и зажмурилась, с удовольствием ощущая, как лакомство окутывает язык теплым сладко-цветочным вкусом, как растекается тот по нёбу.

Она выдохнула и баночку закрыла. Скоро придут на завтрак офицеры, поделится с ними.

В раскрытое окно потянул сырой ветерок, пахнущий хвоей, землей и камнем: солнце скрылось за готовой вот-вот разродиться дождем тучей. К запаху примешивался дымок — у офицеров на завтрак была поднадоевшая уже овсяная каша, и солдатам тоже готовили ее на полевых кухнях.

Подполковник скучала по морю и напоенному солью и зеленью теплому ветру Маль-Серены, но научилась находить удовольствие и в запахах чужой земли. И в чужих обычаях тоже, ранее казавшихся ей дикими. И в объятьях Ольрена Ровента, что уж говорить.

Как ни был невероятен их возможный союз, но война подходила к концу, а Лариди была достаточно умна, чтобы понимать, что ее чувства далеки от равнодушия, и не могла не обдумывать то, смогут ли они жить вместе? Она, привыкшая к тому, что в семье главная женщина, и он, не принимающий никакого превосходства, кроме мужского. У нее на Маль-Серене свои обязательства, у него в Бермонте — свои.Кто-то один будет несчастен. Или оба, но наполовину.

Но в целом война задала пространство без условностей и старых обязательств, а интернациональность войск так перемешала культуры, что вокруг образовывались совсем диковинные пары. Но надолго ли? За сержантом Акирос ухаживал эмиратский адмирал Убарак, и Лариди смотрела на это с тем же сомнением, что и сама Акирос: у адмирала в эмиратах уже было две супруги, а серенитка никогда не пойдет туда, где она будет не главной.

С другой стороны — пока еще не нужно было принимать решения, и Лариди затаенно улыбалась встречам с медведем: его было приятно и слушать, и обнимать, и целовать. Давно его не было… Он был неглуп и пах хорошо, и нравился ей трепет, с которым он к ней относился. И смешно, и трогательно это было.

Семье она об его ухаживаниях не говорила, но то ли за ней приглядывали, то ли ее вопросы навели на логичные выводы, но ей несколько недель подряд слали и слали все, что узнавали про Ровента. Иногда она усмехалась, думая, что он наверняка делает то же самое, узнает про нее все возможное.

Не успела Лариди встать с завтрака, как в дверь постучались, и вошла ее адъютант.

— Подполковник, — звонко отчеканила та, отдав честь и щелкнув каблуками сапог, отчего дремавший в уголке пес тер-сели подскочил и недовольно рявкнул, — в почтовый телепорт пришло письмо для вас.