На крайний случай дамы были обеспечены и эвакуационными амулетами, а если б те не сработали — женщин бы вывезли, но слава богам, все обошлось.
С невесткой матушка Гана общалась ласково, насколько позволял характер вдовы офицера, но без излишней сентиментальности: ей было важно, чтобы сын был счастлив, а то она уже не чаяла увидеть внуков. И когда родился старший, Василь, приехала в поместье Байдек помочь невестке — и, увидев, что Василина справляется, уехала через месяц. Так и приезжала на рождение детей, помогала без напора и сварливости, будто службу несла. А затем уже регулярно слала подарки и навещала семью раз в полгода на недельку «чтобы не мешать, да и с сестрой мне привычнее». Привычек своих она после коронации менять не собиралась и планировала прийти телепортом во дворец в феврале, но началась война и стало не до того.
Мариан, конечно, навещал ее чаще — до войны раз в месяц Зигфрид переносил его к матушке, иногда с детьми, и они чинно пили чай с бабушкиными пирогами и рассказывали, чем живут. А вот после войны дети с бабушкой еще не виделись ни разу — так что посещение было очень кстати: пока родители принимали отчеты о положении дел в городе, дети провели время с родственницами. Но прежде состоялся семейный завтрак с блинами с творогом, что напекли бабушки Гана и Маришка: за завтраком сестры рассказали обо всем, что творится в Лесовине, где еще нужна помощь, а где кто отлынивает, и к отчетам королевская семья приступала уже вооруженная знаниями.
Пахал как проклятый и новоиспеченный его величество двух стран Лукас Инландер. Казалось бы, чуть больше месяца прошло с его коронации, а он уже ощущал себя так, будто много лет на троне. Хотя, признаться, на троне-то он посидел за все это время один раз — во время принятия вассальной клятвы инляндских аристократов.
Впереди было такое же мероприятие, но уже в Блакории, почти зачищенной от иномирян — только в горах шло жесточайшее сопротивление, — но Люк откладывал принятие вассальной клятвы как мог. Она заняла бы целый день вместе с последующим обедом, а слишком многое нужно было сделать до зимы.
Говорят, что по ночам на побережье Инляндии и Блакории поднимался такой сильный ветер, что чудом не сносило крыши домов, а по утрам люди стали обнаруживать установленными в песок или меж скал десятки больших затонувших судов, которые ранее перекрывали бухты и заливы. Его величество распорядился обследовать судна, и те, которые не подлежали восстановлению, распиливать на металлолом, а те, которые можно было отремонтировать малыми усилиями, пометить и приступать к ремонту. Таковых оказалось немного — но Люк обещал, что каждое судно, которое выйдет отремонтировать, будет возвращено на воду его помощниками.
Возможно, работоспособности его величеству придавал тот факт, что супружеская жизнь его стала с некоторых пор исключительно платонической, а энергию куда-то нужно было девать. Но народу такие интимные детали были неизвестны и потому усердие короля неизменно всех поражало и восхищало.
Много забот было и у Демьяна Бермонта, а несколько дней назад прибавилась еще одна. Приснился ему первопредок-Михаил в человеческом обличье, только лапы медвежьи, ростом с гору — и сам Демьян тоже такого роста был. А стоял бог в Медвежьих горах, радом с тем местом, где нынче зияла пустота, а раньше спала медведица-Статья.
— Я проведу Михайлов день и как только солнце коснется горизонта, помогу брату в отделении его земли и уйду на несколько лет, — умиротворенно сообщил Хозяин лесов. — Так нужно, чтобы меньше раздора было в будущем. Но я и не нужен тебе — правишь ты крепко, сил у тебя благодаря жене как у твоих предков тридцать поколений назад. Со спокойной душой я уйду. А тебе оставлю дело.
Великий Пахарь сунул лапу за пазуху и достал крошечного дремлющего медвежонка. Положил его на место матери — и тот, заворочавшись, превратился в каменный холмик высотой с пятиэтажное здание.
— Довыносить бы мне его, да дело нужное не отложить, следующий раз в такой силе я только через год буду, — проворчал Михаил. — Поэтому тебе быть ему нянькой. Раз в неделю приходи сюда и корми его своей кровью, и тогда через год вырастет он горой и стена вокруг Бермонта восстановится. А чтобы слушал тебя, запоминай его имя. Звать его Берьегор, а пока кличу его Горушка, будет он стране охранником, тебе помощником, жену свою с ним познакомь, пусть уважит, и детей приводи, как будут.
— Все сделаю, отец, — поклонился Демьян, во все глаза глядя на каменный холм и видя мощные потоки своей стихии, что потекли от медвежонка вокруг — вырастет Великий дух земли и будет ощущать каждую пядь земли Бермонта, оплетет потоками как сетью и в любом месте на помощь придет, силой поделится. И к алтарю скоро пуповина дотянется, соединится с ним. Его величество, захваченный благодарностью и восторгом, не выдержал — наклонился и тихонько погладил медвежонка-холм по спине. Тот едва заметно заурчал.
— Вот и славно, вот и познакомились. Не думай, — мягко прорычал Михаил, — не тороплю тебя с детьми, всякому плоду свое время. Ну, все я сказал, иди к жене своей, сын.
И он мягко коснулся лба Демьяна — и тот проснулся уже поутру рядом с Полиной.
В эту же ночь императору Йеллоувиня Цэю Ши тоже приснился первопредок. Гуляли они с первым Ши по чудесным садам, слушая пение небесных птиц, долго гуляли молча, и только в конце Вечный Ученый поведал, что предстоит ему уйти, и потомка благословил.
Цэй Ши проснулся и после короткой молитвы утром приказал принести ему кисти, шелк и цветные чернила, и набросал то, что помнил он из небесных садов бога. Пусть император был военным и чиновником, во всех Ши жило стремление творить и запечатлевать красоту.
Недавно доложили ему, что совсем скоро закончится служба сына, Вея Ши, в Рудлоге, что враг со дня на день будет окончательно разбит, и думал Цэй Ши в честь подвигов сына устроить ему и его воинам полагающуюся встречу. И подарок сделать — а что может быть лучше подарка, изготовленного рукой отца и благословленного им же?
Говорили в народе, что не только у людей, но и у богов было множество забот — еще бы, столько молитв им поступало в это время, столько служб служилось. Но одно дело — подозревать, а другое видеть.
Служащие дворца в Тидуссе к явлению богов к своему господину уже привыкли, и если поначалу захлебывались в священном восторге, то теперь деловито занимались своими делами, лишь прислушиваясь иногда к громовым раскатам хохота или вдыхая нежное благоухание, разливающееся вокруг. Иногда у дворца бросались в рост цветы и трава — садовники ворчали, что Хозяин лесов уж зачастил, но добродушно и осторожненько. А когда шел над дворцом дождь, служащие пытались собрать его в плошки-баклажки и потом давать родным как средство от бесплодия и тоски.
Говорят, часто бывали боги у своего брата, и такого никогда не случалось, чтобы так много времени стихии, повелители мира, проводили в человеческом обличье. Конечно, замечали слуги, что не бывало среди гостей Белого Целителя, но рассказывать об этом не могли — как печатью рты их закрывало.
Побаивались служащие, да что там — были в ужасе, от поднявшихся за дворцом загонов и прибывших туда с Виса-асхом и его сподвижниками сотен охонгов и около полутора десятков стрекоз. И пусть Вечный Ворон погрузил их в неподвижность — все равно страшно было.
Иномирян пока разместили в помещениях для гвардии, наемников стали после клятвы ставить в группы охранников. Ворон велел Виса-асху обдумать и решить, как на первое время расположить почти сорок тысяч сдавшихся и желающих служить Жрецу наемников с Блакории и Инляндии, что прибудут сюда через пару недель из Тафии. Выделил им он под полевой лагерь луг и лес в километре от дворца, сказал строиться, как умеют, как привычно им. А уж как смешать их с имеющейся армией Тидусса, сам Ворон решит. А еще сказал Жрец, что каждый, кто нарушит законы новой страны, будет казнен, и велел Виса-асху и командирам выучить новые законы, чтобы растолковать их для иномирян.
