Ровент слушал его, кипя от сдерживаемой, глухой тоски — но понимал, что выволочку заслужил.

— Отпускаю, — предупредил маг, оступая. — Ну, что скажете, барон?

— Ты прав, волшебник, — процедил Ровент. — Не пиши Майлзу. Я завтра же подам своему королю прошение вернуть меня в Бермонт. Хоть это и позор.

— Могу проткнуть вам легкое, чтобы это был не позор, а ранение, — пошутил, не улыбаясь, маг, и линдмор, усмехнувшись, посмотрел на него.

— Я разберусь, волшебник. Спасибо.

Ночью ему снова не спалось, и он пошел медведем бродить по округе, забираясь все дальше в горы. Там-то и учуял он запахи людей и инсектоидов, доносившиеся из большой пещеры. У входа в нее горел костер.

Может, и ушел бы Ровент прочь, помня о словах блакорийца. Да только послышался из пещеры женский плач и визг… многоголосый, надрывный. И хохот иномирян. Что было делать?

По запаху было там врагов человек пятьдесят. И больше десятка инсектоидов.

Разум человека говорил Ровенту, что нужно идти обратно и брать подкрепление — но всколыхнувшийся на женский крик охотничий инстинкт бросил его вперед. Он ударами лап убил патрульных, перекусил нервные сочленения на холке нескольким охонгам, стоявшим у входа в пещеру… и его заметили. Пришлось прыгать в пещеру, чтобы не дать иномирянам выйти.

И он заметил пленниц, оборванных, избитых. Сколько было их — десять, пятнадцать? Они жались к стенам, а иномиряне, схватив нескольких из них и прижав к шеям ножи, что-то кричали ему — но он не понимал и не отвечал им, он рвал тех, кто бросился на него.

Застрекотали автоматы — щит на амулете, который у него был давно, пока защищал от пуль, и Ровент полосовал лапами людей, изворачивался от нападений охонгов, которых успели оседлать всадники, порвал крылья нападавшей на него стрекозе. Бой ушел далеко вглубь пещеры, потом берман обнаружил себя снаружи на склоне, схватившимся с охонгом. Ровент был счастлив в этом побоище, от криков ужаса и рева инсектоидов, становящегося все тише, его душа ликовала.

Иномиряне прятались за камнями, стреляя в него — и он выковыривал их одного за другим, — они насылали на него инсектоидов, и тем он ломал лапы, вырывал холки.

Скольких он убил, до того, как его щит не лопнул под ударом сразу двух охонгов? Неизвестно. С потерей щита Ровент не остановился — он уже устал, но приходилось крутиться быстрее, прятаться в темноте от пуль за тушами инсектоидов, подкрадываться к врагам и рвать, мять, резать когтями.

В него попали раз или два, и он отметил это разумом, но не почувствовал. А затем, когда встал посреди затихшей площадки перед пещерой, ошалело мотая контуженной башкой, — на него налетела стрекоза без всадника, схватила челюстями, поднимая в небо, и, когда он полоснул когтями ей по челюстью, бросила вниз, пережеванного, переломанного.

Он свалился медведем, обернулся в человека после падения, кашляя кровью, корчась от боли. Метнул секиру, что появилась при обороте в руке, в несущуюся на него сверху тварь — и лезвие срубило крыло, застряло в боку стрекозы. Сбоку, в паре десятков шагов вниз по склону рухнуло ее крупное тело, забило ошметками крыльев. Поползло на запах крови к нему, Ровенту.

Тело его не слушалось, голова кружилась так, что он вот-вот должен был потерять сознание, но берман все же сумел заползти за крупный валун на склоне. И когда стрекоза дотянулась до него — ухитрился, подтянувшись на валуне отчаянным рывком, вытащить из ее бока свою секиры, а затем срезал твари передние лапы и долго бил секирой по огромной башке, раскрывавшей жвала совсем рядом, потому что сил и возможности отползти еще у него не было.

Стрекоза затихла. Вместо ног у Ровента было месиво из мяса и костей. Рана живота, рана головы, сломанная рука. Его знобило, но он смог вколоть себе стимулятор и кровеостанавливающее. И остался лежать на валуне, по которому текла его кровь, равнодушно глядя на глыбу раньяра рядом и чувствуя, как забивает ноздри вонь муравьиной кислоты.

Сейчас почему-то, в отличие от последних дней, очень хотелось жить.

В пещере затаились, но там были живые — женщины, которые, похоже, выглянуть и увидеть медведя боялись больше, чем остаться среди тел иномирян. Ровент попытался вспомнить, успели ли иномиряне пустить в дело ножи, которыми угрожали женщинам, и не смог.

Ранний летний рассвет споро вытолкнул солнце над горами, когда рядом с умирающим Ровентом открылось Зеркало и вышел оттуда маг фон Съедентент. Покачал головой, оглядел поле боя, и присел перед берманом.

— Хорошо, что Бернард Кембритч забеспокоился, когда вы не явились к утреннему разводу, и пошел проверить вашу палатку, — проговорил он. — Да… повеселились вы, барон. Лучше бы вы согласились на проткнуть легкое.

Ровент лишь открыл рот — но сил ничего сказать не было. Тело онемело от потери крови и боли.

— Сейчас, сейчас, — маг простер над ним руки, и сначала ушла боль, потом стали закрываться раны, вставать на место раздробленные кости. — Тут вам, конечно, придется поваляться в больнице, я лишь закрыл сосуды и открытые раны. И, — он осмотрел ноги и поморщился, — есть немалая вероятность потерять ногу. Ну-ка, — и он мановением руки поднял Ровента в воздух, — доставлю я, пожалуй, вас вашему королю. А то ведь вы из Вейна снова на фронт полезете. Я вашу породу знаю.

— Подожди, — все же сумел прохрипеть Ровент. — Там в пещере женщины. Пленные. Живые, я чую.

— Я тебя перенесу и схожу к ним, — кивнул маг. И через мгновение израненного линдмора с изумлением рассматривал король Демьян, заседающий на каком-то раннем совещании в дубовом зале с гербом Бермонта за спиной.

К чести его величества, его брови лишь немного приподнялись.

— Простите за мою бесцеремонность, ваше величество, — покаялся маг, — принес вам вашего героя. Ему, как видите, нужна хорошая стационарная помощь, а я вынужден уйти. Обещаю вернуться и доложить, что случилось.

Демьян Бермонт кивнул, посмотрел на одного из помощников за плечом:

— Вызовите скорую. И виталистов замка.

Тот скрылся за дверью.

— Он выживет? — с сомнением проговорил король, вставая и оглядывая Ровента. Видимо, зрелище было нестандартное.

— Доживу, мой король, еще до внуков твоих и правнуков, — прохрипел линдмор. Лицо короля расплывалось и казалось укоризненным.

— Выживет, но я его сейчас в стазис кину, — спохватился маг. И Ровента накрыла тишина.

Вывели его из медицинского стазиса через почти две недели, всего закованного в гипс, слабого, как котенок, с туманом в голове. Врач сказал, что одну ногу удалось спасти, вторая была раздроблена сильнее, и только время покажет, удастся ли ее восстановить даже при совокупных усилиях виталистов и хирургов.

Вот что значит судьба — это была та же нога, что отрубил ему Ренх-сат.

Навестивший его фон Съедентент сообщил, что всех женщин удалось спасти — иномиряне, видя, что угрозы не дают результата, и понимая, что медведь не дикий, разумный, не стали тратить время на убийство заложниц и бросились в бой.

А еще спустя несколько дней сообщили Ровенту, что сводные войска завершили зачистку предгорий и Бермонту больше ничего не угрожает. А получилось так быстро додавить иномирян потому, что произошло божественное чудо: их инсектоиды вдруг стали смирнее теленка, и на людей нападать отказывались, мирно грызли осинки и траву.

Ровент лежал, сращиваемая нога ныла в промежутках между обезболиваниями — но прежде всего ныло сердце. Потому что осталось оно рядом с суровой серениткой, вынесшей свой приговор и выкинувшей его из своей жизни.

Ее величество Шарлотта Инландер, урожденная графиня Мелисент, за час до ужина с удовольствием расположилась с книгой в гостиной своих покоев, откинувшись в прелестном плетеном кресле и положив ноги на подставку. С некоторых пор леди Лотта твердо решила радоваться каждому дню и соблюдать баланс работы и отдыха — прямо с тех пор, как она чуть не вышла в окно, если уж прямо сказать.