— Я помню, — не стал помогать отцу Люк.

— Однако Шарлотта удивительно умела все это сглаживать, — лицо лорда Джона смягчилось. — В конце концов мы снова пришли ко взаимопониманию. Да, между нами не было любви, но мы уважали друг друга, принимали особенности друг друга и притерлись, особенно после того, как уехал ты, и вынужденно перестал быть частью ее Вселенной. У нас было несколько весьма приятных лет. Потом умер твой дед и она перестала быть частью семьи Дармоншир и стала частью Кембритчей. Но тут появился ты с требованием развода — а я в партии был уже на своем месте, и никто не мог бы меня сместить, поэтому я решил, что можно заплатить эту цену. Тем более, что уже не было никого, кто мог бы нас остановить. В целом, — он прикрыл глаза, — все сложилось неплохо для нас всех. Об одном я жалею, — лорд Джон вновь помолчал. — Через три месяца после нашей с Шарлоттой свадьбы я вернулся в Лесовину — подписать заявление на увольнение, забрать вещи и попрощаться с сослуживцами. И там я встретил девушку. Ту самую, которую оставил. Простолюдинку. Понимаешь… твоей матери я был чужой, брат был от меня далек. У меня не было никого, а она… она так любила меня. У нас с ней случилась ночь… одна последняя ночь, а когда утром я проснулся, ее уже рядом не оказалось.

Солнце село, в доме потемнело, и лорд Джон сидел, сгобленный, на стуле, качая в бокале вино.

— Я не стал ее искать, — сказал он. — Решил оставить прошлое в прошлом. Мой поступок был непродуманным, ведь увидь кто нас с ней, те же журналисты — и на весь мир прошла бы новость, что муж дочери герцога Дармоншир изменил ей спустя какие-то три месяца после свадьбы. Герцогу Дармонширу пришлось бы отреагировать, и моя жизнь могла снова пойти под откос. В нашем соглашении не было слов о том, что мне запрещено иметь любовниц, но я всегда был осторожен. Кроме того раза.

— Не очень понимаю, зачем ты мне про это рассказываешь, — честно сказал Люк. — Было и было, отец. Я знаю, что ты не хранил матери верность.

— Это другое, — махнул рукой герцог. — А рассказываю я потому, что многое обдумал, пока лежал после ранения, Люк. И когда встал, решил найти ту, с кем был тогда… я действительно был влюблен. Наверное, не любил, иначе не отказался бы так легко… да, наверное, я не любил ее. Но во всяком случае, мы могли бы расстаться иначе… мои люди узнали, где она сейчас. И, знаешь, Люк, у нее есть дочь. Ей тридцать пять и родилась она в конце мая. Чуть больше, чем через три месяца после того, как родился ты.

— То есть, — Люк отчего-то стал соображать медленнее, чем обычно, — ты хочешь сказать, что у меня… то есть у Берни и Риты есть сестра?

— Скорее всего, — проговорил лорд Джон. — Энни была не из тех девиц, что могут крутить одновременно с несколькими мужчинами, но сам понимаешь, нужно проверить.

— И как эту сестру зовут, знаешь? — осведомился Люк, который с некоторых пор стал ощущать, что семейных тайн, пожалуй, в эту единицу времени ему уже с избытком.

— Люджина. Люджина Дробжек.

— Постой, — Люк ухватился за знакомое имя, мысленно повторил его несколько раз — и как крючком выудил знакомым звучанием из недр памяти крупную, налысо бритую, со страшным шрамом на голове северянку в коляске, которую он видел на награждении во дворце Рудлог. Северянке со Стрелковским вручала тогда награды принцесса Полина, сейчас уже королева Полина. А Люк тогда пошел за Мариной…мда… — Он спохватился. — Капитан Дробжек? Сотрудница Зеленого крыла и помощница Стрелковского?

— И живет с ним. И беременна от него, — сухо ответил отец. — С неделю назад, в самом конце июня, улетела к матери на Север.

Люк с минуту переживал то, как тесен мир.

— И что? — осторожно спросил его величество. — Ты хочешь признать ее?

Для Джона Кембритча это было бы несвойственно — подставить свое имя под удар.

— Ты же знаешь, что Кембритчи никогда не оставляли своих бастардов без защиты, — проговорил лорд Джон. — Я всю жизнь стремился не стать таким же безответственным, как мой родитель. Я не идеальный отец, но мои дети всегда должны, в отличие от меня, иметь возможность поступить в любые учебные заведения, жить в достатке и получить достойные должности.

— У нее все это есть, — заметил Люк. — И ты же понимаешь, что если эта история выйдет наружу, то все сложат два и два и поймут, что ты изменил маме через три месяца после свадьбы? Это не очень-то бьется с образом благородного жениха… и на чужих богов уже не спишешь.

Кембритч-старший посмотрел на него взглядом политика, понимающего иронию момента.

— Но я ей задолжал, Люк, а я не люблю долгов, даже если о них никто не знает. Я придумаю, что сказать публично. В конце концов, после известий о тебе новость о том, что я встретил старую возлюбленную и сердце дрогнуло, встретят с пониманием. И понимание это будет зависеть от того, сколько я заплачу журналистам по всему миру.

— Да, — согласился Люк, — долги нужно платить.

С отцом они попрощались почти сердечно. Люк поставил ему блок на место и пообещал, что напишет, как только снимет запрет матери и узнает, как ставить частичные блоки.

Узнавать его величеству предстояло еще очень много.

Север Рудлога, хутор Анежки Витановны, два дня спустя

— Мама, кто это? — спросила Люджина.

— Никто, — ответила побледневшая мать и, перешагнув через лавку, направилась к человеку, который шел навстречу ей.

Люджина вгляделась — немолодой, несет себя горделиво, волосы черные хорошо тронуты сединой, серый костюм, на запястье, когда он остановился и поправил манжету, словно нервничая, мелькнули дорогие часы.

Она снова перевела взгляд на его лицо — тяжелый взгляд, морщины у рта и на лбу, уголки рта вниз, словно он чем-то недоволен. Лицо показалось очень-очень знакомым, пока ее не осенило — это же как его… Кембритч, бывший глава Либеральной партии, он даже в академию как-то приезжал, но Люджина тогда была на практике — да и не любила она политических агитаций.

Гость оглядел стол, задержал взгляд на Люджине и затем выпрямился, глядя на идущую к нему хозяйку дома.

Но зачем он здесь? И почему такой статусный человек один, без охраны? Судя по поведению матери, они очевидно знакомы — но не в позитивном ключе.

Люджина, натренированная Игорем на аналитику, перебирала версии, но ничего адекватного в голову не приходило — кроме того, что, возможно, гость с мамой пересеклись во время войны и он прилетел, чтобы договориться о чем-то личном.

За столом все перестали есть и наблюдали, как Анежка Витановна, не сбавляя шага, не здороваясь, схватила новоприбывшего за локоть и потянула за собой за дом. Кембритчу ничего не оставалось, как последовать за ней.

Люджина посмотрела на затаившихся от любопытства детей, на нахмурившегося Вотжеча, на переглядывающихся мужчин.

— Схожу-ка я за чаем, — сказала она, вставая. — Кто поможет мне принести чашки и пирог?

И под дружное детское «Я, я, я!» она тяжело поднялась и пошла к дому. Мама все равно расскажет, кто это и зачем прилетел, как раз к пирогу и вернется.

Анежка Витановна остановилась за домом, за его новой частью — пахли деревом ошкуренные бревна, из которых была сложена стена, поблескивали новенькие стекла окна. Тянуло сеном и землей, слышно было блеянье коз, у деревянной стены стояла скамья. Отпустила локоть нежеланного гостя, который шел за ней послушно, не упираясь, сложила руки на груди. Ей было тревожно. А вот Кембритч выглядел спокойным, хоть и слегка напряженным.

— Уж не знаю, зачем ты прилетел, Джон, — сказала она весомо, — но садись в свой листолет и улетай обратно, пока я не взяла ружье.

— Хорошего дня, Энни, — ответил Кембритч с великосветской снисходительностью. — Я сюда шесть часов летел, так что будь добра выслушать меня.

— А что же поверенного своего не послал, как тогда? — усмехнулась она тяжело.

— Поэтому и не послал, что знал, что с ним и разговаривать не станешь, — лорд Джон отряхнул несуществующую пыль с рукава. Огляделся, переступил с ноги на ногу и поморщился — долгий полет дал о себе знать ломотой в мышцах и суставах. — Я не ссориться прилетел, Энни, а поговорить.