— Я понимаю, — согласился Люк. — Действительно, понимаю.

— Взамен я должен был в тот момент, в который мне укажут, жениться на твоей матери. Я подписал магический договор, и в тот же день наши долги закрылись, а на счетах оказалась пятая часть суммы… на эту часть мы бы вполне могли жить. Не роскошно, но прилично. Шли дни, и я начал надеяться, что все сорвется. Задаток по условиям оставался мне. Однако в один из дней за мной пришли. Я даже переодеться не успел — так и был в рудложской форме, когда меня доставили в замок Вейн. Там мы и познакомились с Шарлоттой… за полчаса до нашей свадьбы. Там мне объяснили, что твоя мать беременна. Что я должен буду прикрыть это женитьбой. И за это на мой счет положат еще пять миллионов.

— Меня дорого оценили, — заметил его величество и, не сдержавшись, лизнул край бокала.

Отец посмотрел на это, встал и направился к столу. Налил себе снова, снова глотнул, не садясь.

— Конечно, я согласился, — сказал Джон Кембритч. — Мне уже некуда было деваться.Мне объяснили условия: я приезжаю в Мелисент раз в неделю, Шарлотта становится моей женой не на бумаге, а на деле, не ранее, чем тебе исполняется три года. Я не имею права увозить вас в Рудлог, вопросы воспитания решает герцог Дармоншир. Ты наследуешь титул Дармоншир, но чтобы я не остался без наследников, Шарлотта обязуется родить мне хотя бы одного ребенка.

Он покачал головой, поморщился.

— Она была такой тоскливой и безразличной, — проговорил он, — что мне стало ее жалко. Я попытался как-то развлечь ее беседой, приободрить, а она улыбнулась, как умеет улыбаться твоя мать, положила руку мне на локоть и сказала: «Спасибо, лорд Кембритч, за вашу доброту».

Люк слушал все внимательнее — наконец-то лорд Джон подобрался к самой сути.

— Нас поженили, и я сразу после церемонии вернулся в часть, — продолжил Кембритч. — Я не очень понимал, что теперь изменится, а оказалось, что изменится все. — Он посмотрел на Люка. — Я не дурак, сын. Через несколько дней меня снова вызвали в Дармоншир. И там объяснили, что ребенку нужно дать мою ауру. Чтобы никто не подозревал, что я не твой отец. Заверили, что для всех это безопасно. Твой дед предупредил, что на меня будет наложен магический запрет об этом говорить. Когда происходил перенос ауры с носителя на тебя, я хотел взять твою мать за руку… мне было жаль ее, но она не захотела. Однако я до сих пор помню, какой холодной была ее рука. Я не дурак, Люк, не дурак. Там присутствовал Луциус Инландер, он и наложил запрет. Никто мне ничего не объяснял, но мне было достаточно сложить два и два, чтобы понять, чей ты сын. Правда, — он усмехнулся, — сначала я думал, что ты — сын Луциуса-старшего, и лишь потом, когда до меня дошли слухи инляндского двора, когда узнал, что Луциус-младший отсутствовал до этого несколько месяцев, все понял.

Люк молчал.

— Я снова уехал, — говорил Джон Кембритч. — Мне нужно было разбираться с множеством дел, с которыми не хотел разбираться мой брат. Как раз пришло письмо с приглашением на должность в Либеральной партии. Я подписал прошение об отпуске на службе, вернулся в Иоаннесбург и взял на себя все дела по землям и имению, заодно осваивался в политической жизни… каким же я тогда был болваном, — он сухо рассмеялся. — Но ничего, всему научился. Всему. Мой брат, кажется, воспринял мой приезд с облегчением — он полностью посвятил себя искусству и становился все более эксцентричным… из этой эксцентрики он переписал на тебя свой капитал — когда появились деньги и положение в обществе, его картины, как ни странно, стали продаваться за большие суммы, — и часть купленных нетитульных земель. Так и не знаю, что он хотел доказать мне, передавая тебе исторический особняк Кембритчей.

— Я отдал его Тандаджи, — сообщил его величество очень кстати. И уныло подумал, что, может, для Майло стоило купить новый. Уж впарил бы как-нибудь, а этот можно было преподнести отцу в знак примирения.

— Я знаю, — сухо ответил лорд Джон. И с явным усилием проглотил все то, что явно хотел сказать.

— Что было дальше? — ушел с опасной темы Люк.

Джон Кембритч снова приговорил вино в бокале и продолжил:

— Дальше все просто. Удивительно, как все просто, когда у тебя есть несколько миллионов, Люк. Я, пользуясь деньгами, за которые продал свою свободу, восстанавливал графство Кембритч. Сложнее всего было расстаться с девушкой, с которой я тогда встречался — я так и не смог с ней поговорить, все откладывал и откладывал возвращение в Лесовину. Я исполнял свои обязательства — ездил в Мелисент раз в неделю, но с твоей матерью мы оставались чужими людьми. Я был там чужой, меня там не ждали. Нет, — он увидел взгляд Люка, — твоя мать всегда была сердечна и приветлива. Слишком у нее хорошее воспитание. Но я отчетливо знал, что без меня ей лучше, чем со мной, и мои приезды она терпит. Так же, как я тяготился необходимостью навещать ее. И так, Люк, — он отпил из бокала и вновь посмотрел в стену, — продолжалось долгие годы. Когда родился ты, я стал ощущать себя очевидно лишним. Мне пришлось поговорить с Шарлоттой и ее отцом, объяснить, что если ты — мой сын, то будет странно и нелепо, если ты вырастешь, едва перемолвившись со мной парой фраз. И моей репутации, и репутации Дармонширов это повредит и вызовет ненужные подозрения. Так мне позволили хотя бы брать тебя на руки и проводить с тобой время.

Он усмехнулся.

— Не скажу, что я жаждал этого. Я до сих пор с трудом понимаю, как обращаться с детьми. Но я твердо был настроен исполнить свою часть договора. С Шарлоттой мы продолжали оставаться чужими людьми, хотя для всех периодически спали в одной постели. Я понимал, что она любит другого мужчину, и старался сделать наше взаимодействие хотя бы сносным. Мы были заложниками, случайными соседями, которые на всю жизнь оказались рядом, и вынуждены были к этому приспосабливаться. Нам не о чем было говорить, и мы вели светские беседы, нам просто неинтересно было друг с другом. Все ее внимание, вся ее любовь оказались направлены на тебя. И через три года мы оставались такими же чужими — когда пришел срок, я просто не смог настоять на исполнении супружеского долга. Это было бы насилие, а я, при всех своих недостатках, не насильник.

Люк вздохнул и снова лизнул вино. Откровения о личной жизни матери его по-прежнему не радовали.

— Прямо говоря, — продолжил лорд Джон, — по-настоящему мужем и женой мы стали только после того, как ты уехал в училище, Люк. Я старался быть тебе достойным отцом, но, похоже, слишком пытался в короткое время вложить в тебя, каким нужно быть. Мы иногда ссорились из-за этого с Шарлоттой, ты же злился на меня, я для тебя тоже был чужим.

Люк слушал, сравнивая свои детские впечатления, и то, что рассказывал отец. Люк действительно его не принимал. Да и как он мог воспринимать родным человека, которого видел раз в неделю, и который постоянно пытался читать нотации?

— Шарлотта после твоего отъезда была сама не своя, она безумно переживала, и я тогда смог стать ей… не другом, нет, но, скажем, человеком, который поддержал ее. К тому времени мы привыкли друг к другу, как привыкают старые дальние родственники, мы смирились, что надолго рядом. Не скажу, что мысли о разводе не посещали меня — я думал, что когда умрет Луциус Первый и твой дед, мы сможем с твоей матерью обговорить развод… но я был уже заместителем главы партии и он собирался уходить с должности, и я был одним из претендентов. Развод мог бы уничтожить все мои амбиции. Да и я уже стерпелся. И мать твоя не хотела развода. Ее почему-то устраивал брак со мной.

Он поколебался, но все же продолжил.

— Мы с твоей матерью обсудили сложившееся положение, и она согласилась, что мне нужен наследник. Это была просто сделка, но, кажется, мы с Шарлоттой поладили. Так появился Бернард… и оказалось, что мы с Шарлоттой… что у нас все неплохо, потому что потом родилась и Рита. И, возможно, были бы еще дети, но я в этот момент получил пост главы партии. И, кажется, в какой-то момент стал невыносимым. Меня раздражало то, каким избалованным вырастили тебя и то, что твоя мать очевидно любила тебя больше всех, я боялся, что мои дети станут такими же, и иногда срывался на угрозы — что заберу Берни с Ритой себе. Да и в остальном — я слишком увлекся властью. Слишком.