— Я вас не помню, — покачал головой Лукас Инландер.

— После того, как вам исполнилось три года, мы оговорили с лордом Кристофером, что я буду наблюдать вас тайно. Вы, смею сказать, уже тогда показывали признаки живого и любопытного ума, и вполне могли в будущем что-то заподозрить.

— Я и без этого заподозрил, — усмехнулся мальчишка. Инландеровского самодовольства в нем тоже хватало.

— Были опасения, что в период полового созревания ваша аура снова попробует пробиться сквозь наносную. Но к тому моменту я уже понимал, что давление истинной ауры проявляется в вас всплесками эмоций, адреналина, ненормальном стремлении к риску. Хотя для Инландеров он нормален… но вы даже для Инландера постоянно пытались обо все убиться и получали от этого удовольствия.

Новоявленный король мечтательно улыбнулся. А Черныш продолжал:

— И поэтому я посоветовал вашему деду, когда вам исполнилось двенадцать, обеспечить вам канал выплеска этой энергии. Иначе в какой-то момент при всех моих предосторожностях ауру Кембритча могло снести.

— То есть это благодаря вам я оказался в военном училище, — пробормотал король Лукас.

— Насколько я знаю, ваш дед и так собирался вас отдавать в кадеты, — Данзан Оюнович пожал плечами. — Просто выбирал заведение после моих слов так, чтобы вам наверняка было тяжело. В результате, насколько я помню, отдал туда, где учился сам?

Его величество поиграл желваками, но ничего не сказал.

— Я наблюдал за вами дальше. И понимал, что давление ауры нарастает. Ваше увлечение гонками отсрочило кризис на несколько лет и, смею заметить, если бы не наркотики, вполне возможно, что до нынешнего момента вы бы сливали энергию в трасфлай и нашли бы свою точку баланса. И были бы счастливы. Но увы, увы. Вы, ваше величество, мой самый удачный эксперимент — хотя он и закончился неудачей. Потому что время показало, что он привел вас к самоуничтожению. Но для обычных детей… для обычных детей это был бы шанс. Не скрывать, а дополнять их ауру. Не надевать сверху, а модифицировать имеющуюся. Не надевать более слабую ауру на более сильную, как случилось с вами. Да… жаль, что я так и не добился стабильных психических результатов на животных.

— А как же этика, Данзан Оюнович? — задал король банальнейший из вопросов. И смотрел он внимательно-внимательно. — Нет, я о вас и ваших делах тоже наслышан и знаю, что с этикой вы не дружите. Хотелось бы знать, почему? Почему вы не отказались ставить на младенце, которым я тогда был, эксперименты?

— Этика и наука несовместимы, ваше величество, — ответил Черныш едко. — Все величайшие открытия, касаемые жизни, здоровья и способностей человека, делаются на грани этичного. А иногда и за гранью. Несовместимы. Как этика и политика. Но вам это предстоит узнать. Поверьте, через пару-тройку десятков лет вы вспомните об этом разговоре. Когда Инляндии потребуется больше магов, например. Договоритесь с Бермонтом, придете ко мне и предложите попробовать… для начала на взрослых. Добровольцах. А потом войдете во вкус. Грани этичного гибки и удивительно легко сдвигаются, если это нужно для дела… для счастья других людей, для благополучия страны.

Инландер не стал отрицать. Точно не дурак.

Черныш помолчал. Потому что слишком напомнило это споры с Алмазом.

— Вы хотели еще что-то узнать, ваше величество? — наконец осведомился он. Разговор начал его утомлять.

— Да. Как вела себя моя мать при этих… процедурах?

Голубые инландеровские глаза чуть сузились, и Черныш подумал, что нынешний король, пожалуй, мог бы захотеть и прикончить его. И, возможно, здесь, в закрытом пространстве, у него бы могло получиться.

— Ей было страшно, — ответил маг честно.

— А мой дед?

— Как человек, который выполняет болезненную, но необходимую операцию. А вот его величество Луциус сомневался. Но не отступил.

Черныш вспомнил, как Луциус Первый отводил взгляд от дочери Дармоншира, как напряжен был все это время. Эмоции, эмоции… проблему нужно убирать. Скрываешь проблему — она наберется сил и обернется куда большими потерями.

— А отец… Кембритч? — не унимался его величество.

— Как человек, чье самочувствие и отношение к происходящему никого не волнует, — ответил Черныш, и король кивнул.

— Что же, — Инландер поднялся, — благодарю. Теперь мне нужно поставить вам запрет обратно.

Данзан Оюнович не стал спорить — вновь подошел к решетке. Блок новый Инландер ставил куда дольше, чем его отец, бледнел, недовольно морщился… магу было довольно забавно и свежо ощущать уже себя подопытным, на котором очевидно тренировали новоприобретенные навыки.

— И вы не будете мне мстить, ваше величество? — уточнил Черныш с усмешкой, когда король Лукас отступил и, выдохнув, все же сунул сигарету в рот, но, спохватившись, не стал поджигать. — За испорченную жизнь?

Лукас Инландер сигарету изо рта вынул.

— Какая бы она ни была, это моя жизнь, — ответил он, в упор глядя на мага. — И я не хотел бы другой даже со всеми ошибками, которые я допустил, и со всей несправедливостью, которую допустили вы… и мои родные. Вы — исполнитель, а я не склонен к бессмысленным ритуальным действиям. Да и месть — не мой стиль. Однако, рассчитываю, что мы с вами еще сможем пообщаться, Данзан Оюнович. По делам магической науки.

— А я рассчитываю, что меня оставят в покое, — пробормотал старый маг, когда в коридоре затихли шаги новоявленного короля. Подошел к умывальнику, умылся несколько раз. Застыл — с лица капала вода. Усмехнулся, глядя на себя в зеркало, помолодевшего, набирающего физическую силу.

— Вот такие дела, братишка, да? Вот это я наворотил.

Люк, вернувшись в Глоринтийский дворец, пытался поработать — тем более, что лорд Палмер в его отсутствие принес кипу документов. Но на душе было темно, и сил на распутывание, а затем и постановку блока ушло много — и его величество, пытаясь отвлечься и успокоиться, выкурил одна за другой три сигареты, почитал проекты приказов, раздраженно откладывая один за одним, выпил кофе, снова покурил. Подумал наведаться на обед к Марине — она его и напитывала, и успокаивала, словно символизируя собой все то настоящее, которое он мог бы потерять, если бы правда желал, чтобы прошлое было другим.

Но от Марины было сложно отрываться, а впереди еще много дел… в результате Люк просто вылетел в окно ветром и поднялся высоко-высоко, чтобы восстановить силы и подумать.

После коронации свалилось столько работы, что заняться блоками на памяти участников старой истории он смог только через две недели после нее. За это время Люк успел только к Нории наведаться, спросить про божественного первопредка — и тот подтвердил, что Инлий Белый находится на перерождении.

— Когда он вернется, ты это точно почувствуешь, брат, — сказал Владыка. — Более того, думаю, что и увидишь — полагаю, что наш отец будет жаждать с тобой пообщаться.

Люк осторожно уточнил, кто же тогда проводил коронацию.

— А ты загляни как-нибудь к Четери и попроси позвать его собрата по оружию к столу, — усмехнулся Нории. — У него и узнаешь. Но не переживай, об отсутствии Отца знают только Владыки, высокое священство да ты. Никто твою корону оспаривать не будет.

Его величество при словах об оспаривании короны едва не зашипел — и потом долго посмеивался, вспоминая, как он глупо, по-детски не хотел ее принимать.

Что же, хорошо, что с Чернышом удалось пообщаться. Через несколько дней заглянет к отцу, потренируется на нем, а затем можно будет и с мамы блок снять.

Если бы не мама, Люк бы этим и не занимался. Но она была такой же жертвой в этой истории, как он сам, и она, в отличие от него, младенца, все понимала. И вынуждена была молчать столько лет.

Ради того, чтобы она наконец-то могла говорить свободно, Люк этим и занялся. Только тренироваться снимать запреты решил начать все же не с отца, а с Черныша. Почему-то. Наверное, потому, что отец тоже был пострадавшим, хотя и шел на это с открытыми глазами.