Почему-то сейчас у Люка не получалось Джона Кембритча ненавидеть. Может, из-за осознания, что тридцать шесть лет назад отец был крайне молод? Сколько ему было, двадцать два? Двадцать три? Что он, только что выпустившийся из военной академии лейтенант, мог понимать в жизни и в том, что его ждет? Сам Люк в двадцать три был тем еще идиотом… да и в тридцать пять не лучше.
А еще Люку хотелось уже размотать этот клубок до конца… и записать историю в Белой книге. Как то, что потомки должны знать, чтобы не повторять ошибок.
Интересно, у Блакори тоже были свои змеи-хранительницы и своя Белая книга? Нужно будет узнать… пока в дворец Блакори осторожно телепортировались служащие, чтобы проверить его на пригодность для жилья… скоро в Рибенштадте не останется иномирян, скоро войдут туда сводные войска, а в течение месяца-двух зачистят и всю Блакорию. И Люку волей-неволей придется работать на две страны, мотаться туда-сюда, чтобы жители обеих стран не чувствовали себя обделенными.
Да уж, проблем божественный первопредок выдал оптом, на десятки лет разбираться хватит.
Перламутровые вечные ветра приняли Люка ласково, прошили силой — и он как всегда едва смог оторваться от них. Но это было легче, чем оторваться от Марины.
Его величество летел обратно ко дворцу, рассматривая свои владения и думал — силы восстановлены, не сходить ли к отцу сегодня? Рабочего настроя все равно нет, совещание только вечером, если пропустить обед, то успеет ознакомиться с выкладками по посевной и планам на урожай.
А навестить Джона Кембритча давно пора. И поговорить. И не только о событиях, связанных с его женитьбой на маме. Но и обо всем остальном.
Разумнее всего было бы пригласить отца к себе в Глоринтийский дворец, приказать ему явиться — но при мысли об этом Люк поморщился. Конечно, в перспективе Джону Кембритчу, являющемуся аристократом двух стран, придется кланяться Люку как сюзерену. Но сейчас это были дела семейные, это раз. И во-вторых, сложные у них с отцом были отношения, сложные, что уж говорить. С момента коронации они не общались, и не хотелось бы, чтобы приказ явиться был воспринят как реванш за все те годы, когда на Люка давил отец.
В иоаннесбуржском особняке Джона Уильяма Кембритча была арка телепорта — и потому Люк, не предупреждая отца, попросил леди Викторию настроить портал — и через несколько минут вышел в телепорт-зале. Дежурный маг встретил его поклоном, лакей, дежуривший у дверей, направился доложить о том, что его величество желает видеть отца, поспешно зашел старый дворецкий и предложил Люку пройти в холл и, если его величество пожелает, выпить кофе, который он любит.
— С удовольствием, Георгий Федорович, — ответил король на рудложском, и слуга с достоинством удалился.
Здесь, в отцовском особняке, Люк бывал нечасто, хотя жил по соседству на том же Императорском переулке. Но скандалы тут случались, случались, и дворецкий не мог о них не знать.
Кофе привезли через минуту, будто Люка ждали — и он сделал несколько глотков, сидя на массивном кожаном диване, лениво скользя глазами по мраморным стенам и колоннам, по дорогой мебели и стеклянным столикам, по высоким окнам. За окнами было лето, но здесь внутри, как его величество помнил, всегда было официально, прохладно и гулко, как в музее. Ничего живого. Идеальная картинка для газет и однопартийцев, которых отец иногда собирал здесь на фуршеты.
Раньше Люк курил прямо здесь, чтобы позлить отца. Сейчас не стал. Не ребенок уже в самом деле.
Раздались поспешные шаги — по массивной лестнице с позолоченными перилами (смотрелось это, однако, не вульгарно, а тоже холодно) спускался Джон Кембритч, точнее, уже герцог Кембритч-Залесский. В сером костюме, как всегда безукоризненно аристократичный. Люк закинул в себя остатки кофе и встал.
И впервые показалось ему, что отец на этой огромной лестнице выглядит не как заносчивый засранец, а как очень одинокий человек.
— Ваше величество, — Кембритч-старший склонил голову.
— Отец, — Люк протянул руку, и лорд Джон ее пожал, удивленно глядя на него. Его величеству ужасно захотелось коснуться мыслей Кембритча-старшего, но он остановил себя. — Не на публике прошу без официоза.
— Вы… ты предлагаешь по-прежнему обращаться друг к другу «отец» и «сын»? Даже наедине? — понизив голос, изумленно уточнил лорд Джон. Предварительно оглянувшись, чтобы убедиться, что слуг вокруг нет.
— Настаиваю, отец, — отозвался Люк, и собеседник задумчиво кивнул. — Где у тебя можно поговорить так, чтобы никто не видел? И не слышал? Я, конечно, могу поставить щит, но непрозрачный я еще не умею делать.
Герцог внимательно посмотрел на него — от него тянуло озадаченностью и настороженностью. И Люк почти увидел, как в голове у лорда Джона прощелкивают мысли. В кабинет нельзя — там хозяин будет занимать доминирующее положение, это против этикета. Да и отчитывал там отец непутевого сына неоднократно — будут нежелательные ассоциации. В холле — невежливо, да и слишком много лишних глаз. В переговорную? В одну из гостиных? Может, пригласить на ужин?
— Прошу за мной, ваш… Лукас, — вовремя исправился Джон Кембритч, указывая куда-то вглубь холла, и, подождав, пока Люк двинется, пошел рядом с ним. — Тебе не стоило утруждаться, навещая меня. Я понимаю твою занятость и всегда готов прийти сам.
Они шли через дом к выходу во внутренний двор — туда, где по инляндскому обычаю был сделан большой парк. Люк бывал там на паре раутов, которые давал отец, и знал, что парк убегает далеко к реке Адигель.
— Мне захотелось отвлечься, — откликнулся его величество. Они вышли в парке через массивные двери, и там действительно оказалось жарко. Ухоженная поляна была усажена клумбами в самой патриотичной форме, в форме гербов Рудлога — между них обычно и выставлялись столы, а на сцену, сейчас деликатно уставленную горшками с цветами, поднимался струнный оркестр. Обвивающая поляну дорожка убегала в парк, теряясь среди деревьев. В стороне под навесом стояло несколько белых гольфкаров — лорд Джон иногда играл на собственном гольф-поле с министрами, однопартийцами и конкурентами.
— У меня есть место, где нас никто не увидит и не услышит, — сказал Кембритч-старший и указал рукой на гольфкар. — Прошу вас… тебя, садись. Ехать семь минут.
Вез отец молча во все густеющий парк, было жарко, и Люк закатал рукава рубашки, расстегнул верхние пуговицы. Отец покосился без эмоций, но от него плеснуло неодобрением, и его величество неожиданно развеселился, представив, как лорд Джон бы отчитал его сейчас. «Ты всегда должен быть элегантен и собран, Люк, тем более сейчас, когда ты возглавляешь сразу две страны». «Самодициплина — важнейшее, что нужно королю!» и «Может, одолжить тебе своего портного?».
Они ехали по дорожке, перед электрокаром прыгали белки. Люк закурил, с наслаждением выпуская дым — и отец снова покосился, но ничего не сказал. Вдалеке, за оградой, блеснула гладь реки Адигель, осталось позади гольф-поле. Лес стал гуще… и сквозь деревья вдруг проступили очертания деревянного дома. Одноэтажного, небольшого, с печной трубой, сложенного из бревен, как бывает у северян.
Отец остановился у дома и ступил на землю. И Люк, недоумевая, затушив сигарету, направился за ним. Что это? Для сторожки или дома парковых служащих слишком далеко от особняка.
— Слуги тут бывают раз в неделю, убираются и заполняют холодильник и погреб, — проговорил отец, рисуя на двери какой-то хитрый знак: тот вспыхнул, раздался легкий звон, и дверь отворилась.
Люк вслед за лордом Джоном вошел в дом — прохладно, пахнет деревом и смолой, одна большая деревянная комната с белой печкой, цветными половичками, кроватью, обеденным и письменным столами, парой шкафов под одежду и несколькими — с книгами. Над кроватью висит военная парадная сабля в серебряных ножнах. Полуоткрытая дверь в кухонку, еще две — видимо, в удобства. Очень простая обстановка. Рассчитанная на одного человека — один стул у стола, одно кресло. На это кресло Кембритч и кивнул, сам поколебался у выключателя — солнце светило ярко, и в дом сквозь стекла пробивалось много света — и не стал нажимать.
