Поля вздохнула. Она не любила, когда он поднимал эти темы, но понимала, что нужно научиться говорить о прошлом без затаивания, и тогда оно останется уроком, а раны, нанесенные им, затянутся.

— Так что королю не обязательно быть хорошим любовником, — перешел на более легкий тон он. — Но с тобой, Поля, мне стало интересно пробовать, смотреть, как ты отзываешься, замечать, как тебе нравится. Делать не только то, что доставляет удовольствие мне, но и тебе. Оказалось, что доставлять тебе удовольствие — это тоже удовольствие.

Она удовлетворенно хмыкнула.

— Не скажу, что это меня не радует. Потому что я до сих пор тебя ужасно ревную к твоим бывшим.

— Серьезно? — удивился он.

— Нет конечно, — засмеялась она. — Я знаю, что ты меня любишь. А они пусть просто не попадаются мне на глаза.

Тело ее словно мягче становилось с каждой такой ночью — как с каждым ужином в часовне, каждым баловством в ванной их покоев во дворце. Тело наливалось чувственностью, особенно в полнолуние, когда Поля сваливалась в оборот — и Демьян уходил в него. Животная ее часть растаяла раньше и на все была готова, и Пол-медведица ластилась к мужу, отиралась о него боками, вдыхая его тяжелый, звериный, полный желания запах, призывно ложилась на живот или, заигрывающе — на спину, раскинув лапы. Но он держался — только когда они были в имении, уходил на охоту отвлечься и прибегал сытый и успокоенный, притаскивая ей то часть туши оленя, то зайцев, то огромную рыбину, и блаженно смотрел, как она ест.

— Может, звериная ипостась умнее меня? — спросила она с неловкостью после прошлого полнолуния. — Почему ты не хочешь, Демьян?

Он с нежностью поцеловал ее в нос.

— Потому что ты больше и сложнее, чем твой зверь, заноза моя, — ответил он. — И желания твоей человеческой половины важнее.

И был прав, конечно.

Каждый раз, когда Поля думала, что вот сегодня вечером она точно ко всему готова, душа ее ухала в пятки. Приземлялась мягче, чем раньше, и пусть страх их общими усилиями уменьшился до крошки от прошлого, этот осколок все равно сидел в сердце и мешал любить в полную силу.

Накануне они тоже остались в имении, но оба так вымотаны были после почти целого дня в северном линде с множеством посещений, совещаний и просьб, что на баловство сил уже не было — заснули рядом, как супруги с пятидесятилетним стажем. Утром проснулись рано в темноте — ставни были плотно закрыты от белой ночи, и Поля спала сладко-сладко. Она любила замок Бермонт, но тут, в воздухе, напоенном хвоей, ей спалось как в детстве в Лазоревом на море.

Они вернулись в замок, закрутился день — и вынырнула Поля из дел только к середине дня. Когда к ней на плац, где проводились стрельбы девушек гвардейского полка, спустился слуга и сказал, что его величество смог освободиться и ждет ее к обеду.

Поля так и пошла — в военном комбинезоне с короткими рукавами. Впрочем, виду ее величества никто не удивлялся.

Она переодевалась в спальне, слушая, как в гостиной накрывают обед, когда дверь открылась, и вошел Демьян. Оглядел ее, улыбнулся.

— У меня есть кое-что для тебя, — сказал он тихо.

— Что же? — заинтересовалась Пол, так и оставшись в одной легкой юбке и бюстгальтере — блузу она надеть не успела.

Демьян протянул руку — в ней лежала подвеска больше самой крупной монеты в виде цветка шиповника с огромной сердцевиной-изумрудом и выложенными вокруг на золотой пластине рубинами, образующими лепестки. Все покрыто мельчайшими рунами и словно бы истекает золотистым свечением.

— Какая прелесть, — искренне сказала Полина, взяв ее. Покрутила, рассматривая, положила на ладонь… и подвеска вдруг впиталась в кожу, а на запястье под брачным браслетом, наполовину выглядывая из-под него, появился рисунок, точь-в точь повторяя исчезнувшее украшение.

— Демьян? — удивилась Поля.

— Это защита, — объяснил он. Взял ее за руку, поцеловал туда, где проявился рисунок. — Защита от внезапного удара, от падения, выстрела, утопления… даже если на тебя скала упадет, она расколется. Только не проверяй, пожалуйста, — попросил он.

Полина засмеялась.

— Ты слишком хорошо меня знаешь, да?

Он улыбнулся.

— И это защита от меня, заноза моя.

Поля замерла.

— Теперь я никогда, никогда не смогу причинить тебе вреда, — продолжал он, глядя ей в глаза, словно удерживая на месте. — Только если это будет необходимо для спасения твоей жизни или здоровья. Или самозащиты, если ты вдруг, — он слабо улыбнулся, — сойдешь с ума и решишь меня убить.

У Полины задрожали руки.

— Снять ее можно? — спросила она осипшим голосом. По щеке вдруг прокатилась и капнула слеза.

— Да. Но не нужно, Поля. Пожалуйста.

Он притянул ее к себе, и она, не желая плакать, все же заплакала. Внутри что-то таяло, тяжелое и больное, то, что ей казалось, уже давно растаяло.

— Я бы справилась сама, — шептала она горячо ему в плечо и верила, и не верила тому, что говорит, — я хотела сама, Демьян. Мы бы справились. Сними ее, покажи мне как, прошу. Если это будет подвеска, а не я, если я перестану тебя бояться не сама, а с помощью артефакта, то будет ли это излечением?

— Смотри, — Демьян взял ее за вторую руку, перехватил указательный палец и провел по рисунку по спирали против стрелки, затем перечеркнул ее зигзагом — и на ладони Поли вновь появилась подвеска. Королева улыбнулась — но он коснулся подвески ее пальцем — и украшение снова впиталось.

— Я прошу тебя, — сказал он, глядя ей в глаза. — Прошу, не снимай ее. Я знаю, что ты бы справилась. Я бы все для этого сделал. Ты моя сильная, честная, храбрая Поля, — он говорил и целовал ее в губы, в мокрые щеки, в нос и глаза при каждом слове, — никто не сомневается в твоей отваге и силе, тебе не нужно ее доказывать. Но иногда при выздоровлении нужен костыль. Пусть оно будет твоим костылем, Полюш. Пусть. Мне будет спокойнее, если ты будешь знать, что я тебя не трону. Потому что моей воле у тебя причин доверять нет.

Слезы у нее текли горькие-горькие. Меньше становился осколок страха в груди. Совсем незаметным станет скоро, а потом и уйдет, оставив шрам, но уйдет.

— Хорошо, — пробормотала она, глядя то на Демьяна, то на цветок. — Хорошо. Демьян…

Рубашка, как и клетчатая ткань от перекинутого через плечо гъелхта на его плече совсем промокли от ее слез.

— Да, Поля? — спросил Демьян серьезно.

Ей было тяжело, но она отодвинулась, оставив ладони на его плечах. Поглядела ему в глаза.

— Ты не будешь против, если я открою фонд помощи жертвам домашнего насилия здесь, в Бермонте? Не у всех насилие — следствие заражения. Не все имеют возможность бежать. Наш с тобой случай, скорее, исключение, Демьян… потому что по факту, ты виноват только в том, что не предусмотрел и не прислушался к предупреждению Тайкахе.

В глазах его мелькнула боль, но он слушал внимательно.

— По факту ты тоже жертва… но ведь большинство случаев совершенно иные. Мне хочется помогать таким женщинам… и детям, которым некуда идти и некому пожаловаться. Мне кажется, это мне самой поможет.

Она не стала говорить, что они общались по этому поводу с Люджиной, это было лишнее.

— Ты бы могла и не спрашивать, Поля, — сказал он просто. И снова потекли слезы.

— Как бы я хотела, чтобы ты все забыл и не винил себя, — проговорила она тяжело.

— Нет, — ответил Демьян, вновь привлекая ее к себе и целуя. — Нельзя, Поля. Нельзя забывать.

К рисунку на руке она привыкла через день и перестала обращать на него внимания — хотя и казалось ей, что лучше бы знак проявился где-нибудь на затылке, чтобы она его не видела постоянно и не вспоминала.

А через три дня после этого у Полины восстановился цикл, который последний раз шел до дня их свадьбы. У тела была своя правда, и плевать оно хотело на все доводы разума. И правильно, наверное. Мы — больше, чем тело, но и оно — важная наша часть.

Вторая неделя июля, Гостловский лес, Алина