— Встань, пожалуйста, — велела Ангелина, — и больше не становись передо мной на колени. Матери сына Владыки не пристало это делать.

Бывшая нани-шар неуверенно поднялась. И Нории взял из ее рук младенца, передал Ангелине.

Ани смотрела на спящего мальчишку — нос-кнопка, пухленькое лицо, цветные пеленки, рыжие волосы. Ничего общего с Нории, но ощущается от ребенка прохлада, свойственная драконам. И славный он до невозможности, и маленький, и пахнет от него молоком.

Сердце сжалось, но она едва заметно покачала головой, загоняя вновь поднявший голову страх внутрь.

— Какой красивый, — сказала она и улыбнулась. Отдала его тревожно глядящей матери. — Пусть вам с ним тут будет хорошо, Хебеда. Я позабочусь о вас. Занимайте место за столом. И знайте, — Ангелина оглядела всех, — здесь скоро появятся еще четыре ребенка и их матери. Живите дружно, и я буду довольна.

— Хорошо, Владычица, — отозвались и дети, и взрослые.

Ани посмотрела на Нории — и они опять друг друга поняли без слов.

Конечно, проблемы будут. Но они с ними справятся.

Начало июля, Люджина Дробжек

На Север пришла жаркая погода — такая, что сосновый смоляной дух, аромат малины и сена с кошеных логов держался круглые сутки, а вода в озере, у которого стояло хозяйство Анежки Витановны, прогрелась так, что ребятня целыми днями плескалась у берега, возвращаясь в дом только чтобы поесть да поспать.

Дом мамы Анежки раньше состоял из пристроенной к дому баньки, санузла и двух больших комнат — в дальней жила Люджина, в ближней к выходу, которая одновременно была и кухней, и столовой, спала хозяйка. Большая печка изначально была построена так, чтобы греть обе комнаты: это потом уже Люджина выучилась на дипломированного мага и научилась изготавливать из речной гальки нагревательные артефакты, которые вставлялись в стены.

Мужики во главе с бывшим пленным партизаном Милославом Вотжечем споро подняли пристройку к дому на три комнаты, затем и второй этаж сделали, превратив дом в хоромы, а сейчас ставили вторую печь и наводили брус под высокую крышу, пока покрытую брезентом. Понадобится — и под крышей можно будет сделать комнат.

В комнате Люджины Анежка Витановна поселила детей — мужчины собрали там три двухъярусные кровати, чтобы разместились шесть сирот от пяти до четырнадцати лет. Но стало, прямо сказать, тесновато. Свою комнату хозяйка хотела отдать дочке, но та уперлась так, что даже мамино «Как я сказала, так и будет» не помогло.

— Мам, ну у тебя же своя личная жизнь, — напомнила Люджина тихо. Анежка Витановна как раз сразу после приезда отпаивала ее чаем с пирогами с малиной и творогом, и пока дочка пила и отвечала на вопросы, в комнату-кухню прошел Милослав Вотжеч, сверкая плотными покрасневшими от солнца плечами, достал из-под подушки свою футболку, надел и вышел, коротко улыбнувшись беседующим.

Сразу стало понятным то, что только подозревалось.

— Да, как-то случилось все, — махнула мама рукой будто бы даже изумленно. — Еще когда я с ними после госпиталя ушла кашеварить. Я как поняла, что он ко мне по серьезному, говорю, Мил, ты голову отморозил, что ли? Люди ж смеяться будут! Мне пятьдесят шесть, тебе сорок два, я ж тебя почти на пятнадцать лет старше, я едва ли родить смогу, а тебе бы деток да жену молодую. А он говорит — жена была, но ушла от меня, бесплоден я. А что на четырнадцать лет старше, так я ж, говорит, не на цифру запал. И что мне люди и их смех?

Она покачала головой.

— Гоняла я его, гоняла, да потом поняла, что как уходит на бой охонгов уничтожать или ловить шайки иномирян, что здесь остались, так у меня и сердце не на месте. Так и сладилось. Я уж подумала — будем вместе, сколько получится, ну уйдет потом к кому помоложе, так спасибо ему, что сердце мое тронул. Я уж думала, что после твоего отца никто… — Она осеклась. — Милослав потом сюда наших, с кем бы партизанили, привел — сначала нам дом доделают, затем на зиму для себя один поставят, а затем и все отстроятся потихоньку. Некоторые-то хутора сожгли дотла, парням возвращаться некуда, а нам повезло.

— Все твой Милослав правильно сказал, — твердо проговорила Люджина. — Плевать, что люди скажут. Тебе не с людьми жить. А ты с ним расцвела, мам.

Старшая Дробжек и правда словно чуть помягчела, в глазах появился блеск. Такой же Люджина наблюдала ранее у себя по утрам, когда у них с Игорем случались жаркие ночи, и это чуть смущало ее — все-таки мама. Все-таки привыкла, что они с мамой только вдвоем.

Но Вотжеч, который каждый вечер ложился спать с матерью, казался добрым и надежным, главенство хозяйки принимал спокойно и в целом был выдержан, как все северяне. Работал ранее плотником, так что и здесь пригодилось.

В результате Люджине поставили старую кровать в одной из новых комнат, где между толстенных ошкуренных бревен торчала пакля. Сон теперь проходил на свежем воздухе, потому что окна еще не вставили — нужно было ехать в ближайший районный центр на машине, искать магазин, который уже открылся, смотреть, остались ли там стекла… а пока можно было закрываться ставнями, но Люджине не хотелось.

От комаров и мошкары работали ее старые артефакты — она в свое время, еще обучаясь в Военно-магической академии Лесовины, всем соседям такие сделала. Заряжай перед летом и радуйся. И с собой в лес можно носить.

Ей нравилась лесная тишина и туман, ложившийся на озеро и окрестности к вечеру, таявший на первых лучах солнца. Нравилось слушать ночных птиц и воркование сонных кур, а то и, если не спалось, выходить с утра на рыбалку — садиться на мостках с удочками и ловить до завтрака крупную плотву, щучек, из которых потом так славно крутить котлеты с салом и луком, толстых карасей и окуней, которых мама тушила в горшке с морковью и томатом долго-долго, так, чтобы ни косточки твердой не осталось и детям было безопасно есть. А бывало, попадались жирненькие сиги, и тогда рыбу жарили кусками, в сухарях и яйце.

То ли от близости озера, то ли оттого, что мама, выслушав Люджину в первый день и узнав, что ее мучают кошмары и страх за ребенка, поставила рядом с ее кроватью изображение Синей богини-млекопитательницы, полулежащей на кровати и кормящей малыша с красными волосами грудью, плохие сны почти отступили. Прорывались иногда под утро — но тогда и шла капитан рыбачить, смотреть на воду, на дымку тумана, на домики хутора вокруг озера и соседей-рыбаков, которые так же, как она, сидели каждый на своих мостках, а то и вовсе, неслышно работая веслами под пронзительные крики и токование птиц, уходили на лодке куда-то к своим заветным рыбным местечкам.

Сколь суров и темен был Север зимой, столь щедр и благодатен он был летом. И за лето это, за долгие дни и серые ночи, розовые восходы и закаты, за сверкание солнца в каплях росы, медвяный дух цветочных лугов и изобилие лесов, можно было претерпеть черные месяцы зимы.

Каждый раз на рыбалке Люджина вспоминала Игоря Ивановича. Почтовый телепорт, который он передал ей, стоял теперь на подоконнике на кухне, и каждый вечер туда приходило от него письмо. Очень коротенькое, на пару-тройку фраз.

«Узнавал, как дела у пациентов, которых ты вела. Все хорошо, не переживай. Я объяснил руководству госпиталя ситуацию, они передали их другому психологу».

«Заезжал к Тамаре Марковне. У них все хорошо, электрогенератор работает, приезжала мобильная амбулатория. Продуктов занес, кошачий корм для уличных котов тоже, меня напоили чаем. Передает тебе привет.»

«Вершинин в помощниках у Тандаджи работает так бодро, что скоро точно подсидит Майло. Судя по благодушному настрою и хищному взгляду, а также тому, что Тандаджи берет его на все совещания, наш тидусс очень на это надеется».

Люджина была благодарна Игорю, что он не спрашивает «как дела» и «как ты». На письма у нее не было сил отвечать, хоть и понимала она, что это нелепо, неуважительно к их общему прошлому и тому, что они пережили вместе, невзросло и глупо. Все казалось ей, что ответь она — и снова протянется ниточка туда, где она каждую ночь задыхалась от страха.