— А я тебе еще раз скажу — не о чем нам разговаривать, — рассердилась Анежка Витановна. — У меня своя жизнь, у тебя своя! Улетай, Джон!

Кембритч помнил, что у Анежки всегда был нелегкий характер.

— Послушай, — сказал он таким сдержанным, выверенно доброжелательным, но настойчивым тоном, каким говорил бы с политическим оппонентом, которого очень нужно склонить на свою сторону и с которым нельзя допускать конфликта. — Мне не хочется идти официальным путем и предавать дело, по которому я приехал, огласке, потому что я не хочу навредить тебе… вам. Я обещаю, мы только поговорим. А там как решишь. Обещаю.

Анежка Ивановна озадаченно качнула головой.

— Я и забыла, что ты всегда мог уболтать кого угодно, Джон, — проворчала она, — немудрено, что ты пошел в политику.

— Поверь, не всегда, — Кембритч вспомнил старшего сына, нынешнего короля, и позволил себе иронично улыбнуться. — Так что, поговорим? — он оглядел бывшую возлюбленную с ног до головы.

Настоящая богатырша — с него ростом, а Джон Кембритч был высоким, — крепкая, раза в полтора шире той, какой была в юности, но не рыхлая: руки мощные, задница обильная, как и грудь — та пониже, чем была, но все еще привлекательная. Возраст, конечно, взял свое: заматерела, появились морщины, но синие глаза такие же ясные, как когда они встретились.

— Что, не нравлюсь? — спросила Дробжек-старшая, в ответ разглядывая его. И похож, и не похож на себя прошлого — веселого и легкого. От нынешнего Джона шла тяжелая властность, высокомерие, снисходительность. Сердце дернулось — как же она его любила! Но давно это было, слишком давно.

— Ты хорошо выглядишь, — сказал он скупо, но Анежка Витановна лишь хмыкнула.

— Я постарела так же, как и ты, Джон. Не надо мне твоих светских заходов. Так чего ты хочешь?

Не то, чтобы она не догадывалась, но надеялась, что этот день никогда не наступит. Слишком разными тропами они ходили.

— Я узнал, что ты тридцать пять лет назад родила дочь. Она моя?

— Тебе что до того? — пожала она плечами, хотя в сердце кольнул холодок. — Даже если твоя, то все эти годы без тебя прожили и дальше проживем.

Анежка Витановна слишком долго стирала любую память о том, кого любила, чтобы не было больно, и сейчас ей очень не хотелось, чтобы налаженная, понятная жизнь была порушена.

— Энни, я могу напрямую с ней поговорить, — предупредил Кембритч, — но, повторюсь, не хочу с тобой ссориться. Я ведь не обижал тебя, ты сама от меня сбежала и написала тебя не искать, что все была ошибка и ты не будешь любовницей при законной жене.

— Это ты со своего аристократического насеста думаешь, что не обижал. А ведь я дура дурой была, — в сердцах высказалась Анежка Витановна. — Я ж решила, что ты за мной вернулся, раз пришел ко мне в училище. А потом помнишь, что ты мне сказал? Уже под утро?

«Переедешь в столицу, Энни? — спросил он тогда, и ее сердце затрепетало. — Я куплю нам дом. Придется скрываться первые лет пять, но ты ни в чем не будешь знать нужды».

— Я думала, что ты приехал, чтобы сказать, что разводишься. Что будешь со мной, — говорила она, и ей самой смешно было от этого. — А потом даже не сразу сообразила, что ты любовницей мне предлагаешь быть. Думала, что хочешь тайно пожениться.

«Мои обязательства таковы, что я не могу жить с тобой постоянно, это навредит моей карьере и вызовет гнев тестя, — добавил он тогда. — Но, если ты согласишься на это, обещаю, ты не пожалеешь».

Она действительно долго соображала — а он лежал рядом в гостиничном номере, такой горячий, голый, серьезный, обеспокоенный, красивый, и ждал ответа. И когда сообразила, так больно стало, что все, кто говорил ей, что зря она на что-то надеется, были правы, что матушка, которой она рассказала, тоже была права, что она так любит, так любит, а этой любви недостаточно — что решила не завершать эту последнюю ночь скандалом и слезами, а дождаться, пока любимый уснет, и уйти. Теперь уже навсегда.

— Я не смог бы на тебе жениться в любом случае, — покачал головой Кембритч. Десятилетия в политике, казалось, избавили его от чувства стыда, но сейчас ему было некомфортно. — Мне казалось, ты это понимала.

— Сейчас понимаю, — усмехнулась она горько, — но кто не верит в чудо в девятнадцать лет, Джон? Зачем тогда год со мной встречался, зачем слова о любви говорил, спал со мной зачем? Хотя, — она засмеялась, — чего это я. Все вы мужики кобели — девчонка в рот с восторгом смотрит, сиськи есть, жопа есть, отчего бы не попользоваться?

— Энни, — поморщился Кембритч.

— Так я деревенская, хуторская, — развела руками Анежка Витановна, — Такой всегда и была, Джон. Дочь уже повыше статусом — военная, как и ты, с высшим образованием. Умная. В Зеленом крыле работает. Да ты узнал все уже, наверное.

— Узнал, — согласился он. Походил туда-сюда, досадливо качая головой.

— Почему ты мне не сказала, когда узнала, что беременна?

— А зачем? — вновь пожала она плечами. — Ты свой выбор сделал, я сделала свой. Да и подумала я: вот родится ребеночек, напишу я тебе. Ты, может, даже возьмешь на себя заботу о нас, и он будет звать тебя папой. Но даже моего ума тогда хватило понять, что раз мне ты предлагал жить вместе только тайно, то и ребеночек будет у тебя тайным. Ты с ним за руку никуда не выйдешь, на людях не покажешься, и ему тебя папой при других не назвать, на людях не обнять. Он всегда будет понимать, что есть дети правильные, от жены твоей, а есть он, неправильный, которого миру показывать нельзя. И каково будет ребеночку? И решила я, что лучше уж у него будет одна мамка да бабушка, чем отец, который как бы есть, но про которого говорить нельзя. Но, — она вздохнула, — не знаю, не дрогнула бы я, если бы ты решил сам узнать, как я, а не поверенного совесть свою оплатить послал.

Кембритч вновь поморщился. Через месяц после расставания в Лесовине он и впрямь послал поверенного с драгоценным подарком, деньгами и запиской: «Прости меня, Энни, и спасибо, что была со мной, это было счастливое время». Но Анежка, как увидела деньги, и слушать не стала — поверенного вытолкала за дверь комнаты общежития, в котором тогда жила, и пригрозила вызвать полицию. Тому ничего не оставалось, как ретироваться, чтобы не привлекать внимания.

А вот послал бы человека месяцев через шесть — и живот был бы уже виден, и все вышло бы иначе.

— Да и что же ты ни разу после нашей встречи не захотел узнать, как я, Джон? — с насмешкой продолжила Анежка Витановна, хотя внутри было горько. — Или ты не знаешь, отчего бывают дети, даже если ты серьгу носишь?

Он отвернул голову в сторону, рассматривая дальний соседский хуторок.

— Я решил, что не хочу портить тебе жизнь, — наконец, глухо сказал он. — Я же видел, как ты ко мне относишься. Да и мне с тобой было хорошо, слишком хорошо. Я же вообще не хотел с тобой встречаться больше, но когда вернулся в Лесовину, дал слабину. Сначала подумал, что надо хотя бы поговорить с тобой, чтобы не совсем уж плохо расстаться. Пришел к общежитию. Шел и думал, что не надо, а шел. А потом ты вышла, и я увидел, как ты на меня смотришь. А мне тяжело было, правда тяжело. И я решил сначала — проведу хотя бы вечер с тобой. А потом, когда все случилось, стал думать, как быть. Развестись я не мог, но подумал, что может повезет и будет у меня вторая семья с тобой? Для души. Многие аристократы так живут, чем я хуже? Вот и предложил тебе жить тайно.

Анежка Витановна рассматривала его, чувствуя, как в груди ворочаются и жалость, и отторжение, и старая тяжелая обида.

— Да и сама я виновата, — сказала она наконец. — Уж и дура бы сообразила, что если от мужика три месяца ни слуху ни духу, а по телевизору его физиономия с женой, так и не нужна ему. Но так мне погано без тебя, Джон, было, что когда тебя увидела, потерянного, серого всего, сразу в сказку поверила. Что разведешься, женишься на мне… ай, что об одном и том же говорить. Я ж на повара так и экзамены не сдала, а потом уже не до того было. Работала помощником егеря, потом егерем здесь, да по мелочи соседям помогала… Что же до дочери. Много я думала, как это вышло — ты же с серьгой был, да и я с двумя. Вот я и решила потом, что никак Синяя похлопотала. Говорят, и предохранение не поможет, если любовь большая, а как я тебя любила, Джон! Только ты меня не любил.