За прошедшие недели леди успела успокоиться, строго отругать себя за минуту слабости и составить практичный план на будущее. В нем были утренняя гимнастика, меньше кофе и больше сна, больше нянь для детей ее детского сада и меньше тревог, больше купаний в море и меньше пирожных.
Хотя с пирожными леди Лотта иногда давала слабину.
Впереди маячили внуки, и леди, помня о детских годах Люка и правильно оценивая наследственность сына и его супруги, мягко говоря, не отличавшейся спокойствием и умением сидеть на месте, разумно осознавала, что в замке ближайшие четырнадцать лет спокойно не будет и дела найдутся всем.
Ей бы очень, конечно, хотелось, чтобы и невестка, у которой уже живот лез на нос, наконец, поймала состояние покоя. Но Марину пока еще словно включали-выключали. То она несколько дней подряд посещала городки и поселения Инляндии и Блакории с бригадой медиков, то впадала в сонное состояние и, предупредив, что ее не будет — а просьбы и обращения соберет секретарь — целыми днями дремала, качалась на качелях под тенью деревьев парка, а по утрам и вечерам, когда не было такой удушающей жары, как днем, ездила купаться. Часто с ней ездила и леди Шарлотта, а утром — и младшая сестра, Алина.
За рулем невестке уже было неудобно, и леди Лотта с облегчением увидела, что Марина переселилась на заднее сидение, а на место шофера садился либо капитан Осокин, либо кто-то из ее гвардейцев. Шоферы в замке тоже были, но с Осокиным Марине было привычнее, так и повелось.
Рудложских гвардейцев в Вейне, к слову, прибавилось — через неделю после коронации венценосная сестра прислала Марине еще семьдесят — чтобы была, как и положено, королевская сотня.
Да и в целом население замка Вейн заметно выросло, и Ирвинсу вместе с Жаком Леймином и при содействии леди Лотты пришлось попотеть. Нужно было разместить все службы так, чтобы у семьи короля не было ощущения, что они живут в многоквартирном доме под прицелом сотен глаз. Переднюю, смотрящую на море часть Вейна оставили парадно-семейной, с исключением — детским садом на втором этаже,службы разместили в четырех этажах задней половины, открыли задний и боковые выходы для госпиталя.
В госпитале все меньше становилось военных — боевые действия почти прекратились, — и все больше тех людей, которые возвращались из лорташского плена. И рожениц, которых направляли в Вейн, потому что не везде еще восстановили родильные дома.
Доктор Лео Кастер, конечно, уже придерживал палату для Марины, но рассчитывал, что к октябрю, когда стоял предварительно день ее родов, и родильное отделение рассосется. Пройдет время, и в госпитале в Вейне отпадет необходимость.
— Мне будет жаль, если сложившаяся тут уникальная команда распадется, — как-то задумчиво сказала Марина на семейном ужине, и Люк тут же напомнил, что обещал ей госпиталь между Вейном и фортами.
Марина улыбнулась ему так нежно, что леди Лотта тоже улыбнулась. Ей было очень тепло наблюдать эту любовь — хоть эти глупые дети и натворили дел. Но когда дети были умными? И она сама не была.
Люк снял с нее блок, поставленный Луциусом-старшим, почти три недели назад, и леди Лотта поняла, что даже не осознавала, под каким прессом страха жила все это время, как ей приходилось контролировать себя, сколько раз она чувствовала онемение на языке, когда ситуация располагала к тому, чтобы проговориться. Люк очень переживал перед тем, как начать снимать с нее запрет — хотя рассказал, что уже был и у мага Черныша, и у Джона, и успешно снял блок с них.
— За них я не боялся, — сказал он с нервным смешком тогда, — а за тебя боюсь, мам. Вдруг что-то пойдет не так?
— Все будет хорошо, — пообещала леди Лотта, хотя и ей было страшновато. Люк так и метался по ее гостиной туда-сюда, пару раз выходил покурить на балкон, и она затаенно вдыхала тонкий запах табака и грустила. А когда он вернулся, поманила его к себе, погладила по волосам склонившегося сына и сказала:
— Все получится. Луциус делал это так же просто, как ты куришь.
И у него действительно получилось. Когда сын, прикрыв глаза, расплетал что-то в ее голове, что отдавалось иголочками боли, леди Шарлотта смотрела на него и улыбалась. А когда закончил — обняла его и почувствовала, как он был напряжен — и как разом расслабился.
— Кто мой отец, мам? — глухо спросил он. Короткие волосы его были влажные от пота, и леди Лотта подула на них, погладила, прежде чем ответить.
— Луциус Инландер, Люк.
И ей стоило больших усилий не всхлипнуть от того, что она наконец-то могла произнести это вслух.
— Расскажешь мне, как ты это все пережила? — попросил он, подняв голову. Глаза его блестели и от усталости, и от любопытства.
— Конечно, — успокоила его леди Лотта. — Но, — она посмотрела на часы на камине, которые показывали уже около десяти вечера, — может, ты сейчас пойдешь к супруге, а мы поговорим в более удобный момент?
Он упрямо мотнул головой — так он мотал с самого детства, когда его что-то не устраивало.
— Марина поймет, мам.
— Ну тогда, — леди посмотрела за открытое окно, откуда тек свежий морской воздух и слышалось пение птиц, подождала, пока сын поднимется с тахты, и сама с достоинством поднялась, приняв протянутую руку, — пойдем прогуляемся перед сном. И я тебе все расскажу…
…— Какое-то время я верила, что он вспомнит все и что-то придумает, — говорила она, когда они обходили замок. — Затем родился ты, я узнала, что беременна Магдалена… и как-то эта вера отошла на задний план. У меня был ты, и ты стал всем моим миром, Люк.
Сын покосился на нее.
— Ты не злилась на него? — спросил он с неловкостью. — Я… увидел некоторые личные моменты, которые мне не стоило бы видеть, но понимаю теперь, что это все из-за него. Твоя жизнь была разрушена, мам. И его я понимаю, но…
Леди Лотта остановилась и повернулась к Люку.
— Скажи мне, что ты не делал глупостей, когда был влюблен, не подставлял человека, которого любишь, не рисковал ей и собой?
Король Инляндии и Блакории с неловкостью хмыкнул.
— Это туше, ваше величество матушка.
— Время, которое я провела с Лици, было лучшим временем в моей жизни, — сказала она мягко. — Даже в материнстве мне было сложнее, а тогда… и я, и он ведь были совсем юными, и это воспринималось нами как захватывающее приключение. Да, изматывающее, да, с кипящими страстями, но мы жили полной жизнью, Люк. Некоторые люди за всю жизнь не испытывают того, что я испытывала за один день с Лици. Нет, я не злилась на него, я понимала, что у нашего бегства будут последствия, и я почему-то ощущала себя взрослее него и считала, что ответственность лежит на мне… хотя, конечно, мы оба были виноваты. А еще… мне было его очень жалко. Понимаешь, — она потянулась и поцеловала сына в лоб, — у меня остался ты, Лукас Бенедикт. Ты — половина Луциуса, и вся моя любовь к нему обрушилась на тебя. Я так тебя обожала и обожаю до сих пор, что совершенно избаловала, конечно, — и леди с шутливой суровостью погрозила Люку пальцем. — А у Лици не было никого, Люк…
Леди Лотта продолжала улыбаться, но горечь из голоса убрать не смогла.
— Единственное, за что я виню и себя, и Лици — это то, что мы не смогли защитить тебя, — она взяла сына за руку. — Единственное, за что я злилась на него, за что иногда ненавидела его — за то, что ты рос изломанным, ты рос не в своей судьбе, и я видела, понимала, что твоя кровь берет свое чудовищными способами. В этом мы перед тобой очень виноваты, сынок. Прости нас.
Люк поднес ее руку — ту, на которой был брачный браслет, — к губам, поцеловал ее.
— Но у меня ведь были свои мозги, — возразил он, — и я понимал, когда дурил, что делаю неправильно. Не снимай с меня совсем уж ответственность, мам. Я попортил тебе и деду много крови и мне очень жаль, правда. И жаль, что все… сложилось так. Я постараюсь, — он усмехнулся, — никого из семьи не принуждать к династическим бракам без любви.
— Любовь ведь тоже не гарантирует счастья, — проговорила леди Лотта наставительно. Они снова пошли по темной аллее — среди деревьев шуршало, стрекотали цикады. — Счастье — это когда люди слышат друг друга и умеют договариваться так, что довольны оба. И когда думают в одних категориях. Но мне нравится твой настрой быть добрым королем и отцом семейства. Правда, — она засмеялась, — дети часто разрушают все наши идеалистичные убеждения о родительстве. Но это тоже опыт, который заставляет нас расти. Тот же Джон… он не смог стать хорошим отцом тебе, хотя и старался — но я понимаю, что в этом есть и моя, и моего отца вина, мы просто не видели его частью семьи. А вот с Берни и Ритой он проводил больше времени, и мне кажется, это его смягчило. Хотя характер у него сложный, что говорить.
