Через минуту Лариди уже читала письмо от дяди, занимающегося в семье безопасностью.

«Дорогая племянница, — писал он, — через агентов Маль-Серены в Бермонте удалось узнать то, что тебя может заинтересовать…»

Дела у сборной инляндской армии понеслись так быстро, что Ольрену Ровенту несколько недель не удавалось увидеть Церсию Лариди. Уже давно инляндские войска перешли границу и углубились в Блакорию, состыковашись и перераспределив задачи с блакорийской армией. Сейчас большая часть Блакории была зачищена — а наиболее боеспособные части шли к горам. Туда, где методично перемалывали иномирян, отказавшихся сдаваться и, как иномиряне на Юге Рудлога, растекшихся по долинам, разоряя опустевшие деревеньки, домики элиты и отели горнолыжных курортов, устраивая засады и прячась в пещерах, коими славились Медвежьи горы.

Подразделения, которыми командовали Ровент и Лариди, разошлись на несколько сот километров, и теперь не сбегать было к серенитке за пару часов и не съездить. Ровент ждал затишья, чтобы увидеть ту, кто так крепко взяла его за сердце. Но он был прежде всего солдатом, и сначала нужно было исполнять задачи, а потом — все остальное.

В результате переформирования и укрупнения подразделений неожиданно под его началом оказался, помимо берманов, пришедших со сборной берманско-блакорийско-рудложской армией с Севера Рудлога, и Бернард Кембритч. Молодой брат короля был Ровенту по душе: спокойный и обстоятельный, он не пригибал голову, даже когда на него рычали, и с достоинством нес службу офицера.

А что касается того, что он был тоже очевидно влюблен в Лариди… Ровент-то знал, кто ее волнует, от кого чаще бьется ее сердце, и не думал ревновать. Так крепко она зацепила его, что планировал он уже и сватовство, и то, как заберет серенитку в свой замок, и будет она сильной женой и хозяйкой линду, и дети у них будут сильные и красивые.

По манерам и оговоркам ее он понимал, что семья у нее непростая — но что там может быть просто у этих серениток! Он, конечно, послал письмецо начальнику безопасности линда Ровент с приказом узнать и прислать ему биографию и семейные связи Лариди — все же будет учтиво заранее изучить родственников будущей жены. Но безопасник предупредил, что дело небыстрое — линд Ровент с Маль-Сереной раньше не имел, как и агентов там, и обратного письма до сих пор не было. Но и пусть. Главное — она была не замужем, а остальное приложится.

Дни были однообразны — подразделение прочесывало леса, задерживалось в городках, проверяя, не осталось ли там иномирян и инсектоидов и шло дальше, к горам. Они уже поднимали к небу скрытые дымкой вершины на горизонте, и Ровент каждый день в ясную погоду любовался ими. Он горы любил так же, как Лариди — море.

Но спроси его, что бы он выбрал, если бы пришлось выбирать — горы или Церсию? И он, взрослый уже мужик, полновластный барон своих земель, боец, не смог бы ответить. Так она его зацепила, такой трепет и любовь вызывала.

Из Бермонта от сына пришло известие, что жена Хиля Свенсена, Тарья, родила, и Ровент, поморщившись — все же пора было выплатить виру и повиниться — велел сыну послать Свенсену, его жене и ребенку подарки. И написать записку, что отец желает доброго здравия и надеется, что после окончания службы госпожа Свенсен его примет и примет его извинения.

Ответа не было, но Ровент его и не ждал. Виру он выплатит и все останется в прошлом. А пока задача его здесь, и сердце его здесь.

И вот все сошлось — выдался свободный день. Солдаты Ровента проверяли подвалы и дворы нескольких занятых городков, и в одном из подземных гаражей разоренного аристократического поместья нашли частный листолет. Гараж иномиряне то ли не заметили, то ли не смогли вскрыть — и Ровент не смог отказаться от этой возможности, хотя управлял листолетом всего несколько раз: в горных долинах Бермонта аппараты были почти бесполезны, так как имели ограничение по набору высоты относительно уровня моря.

Берман сам сел за штурвал и полетел тремя сотнями километров на восток, туда, где по его сведениям, работало подразделение Лариди. А в подарок повез он ей новенький синий платок с красными маками, который выменял у старушки на стихийном рынке в одном из городков на два военных пайка. Жителей занятых городков и так кормили, а Ровент был готов расплатиться деньгами или работой. Но тем, кто пережил голод, любой запас еды был нужнее.

Ровент сам по возможности уходил охотиться, как и другие берманы, поэтому пайки у него копились — и он иногда вот так выменивал на них что-то или отдавал в общий котел.

Спустя пару часов показались внизу ратуша и красные кирпичные домики городка, в котором остановилась Лариди. Близко клубилась грозовая туча, под которой стояла темная завеса дождя, и раскаты грома проникали в кабину. Как бы было хорошо побегать медведем под дождем, почесать бока о сосны в лесу…

Ровент хлопнул себя по спорья́ну, кошельку из кожи, который берманы носили поверх гъёлхта, ибо карманов национальный наряд не предусматривал: там и лежал платок. А затем направил листолет вниз, к свободному месту на площади (та была заставлена военными машинами и полевыми кухнями, у которых толпились солдаты и местные жители) шагах в сотне от ратуши. Где еще могла быть Церсия, как не там?

Серенитка, окликнутая им, подтвердила, что подполковник Лариди — внутри. Но он и сам ее видел уже в окно второго этажа, о чем-то разговаривавшей с невидимым собеседником. Ровент ускорился, когда Церсия, словно почуяв его, глянула в окно, замерла с нечитаемым взглядом, не отреагировав на его поднятый в приветствии кулак, а затем, что-то коротко сказав собеседнику, исчезла из проема. Наверняка пошла его встречать.

Сердце Ровента наполнилось теплом, и он, лавируя меж машин, крепко пахнущих бензином и маслом, порохом и мокрой резиной, добрался до крыльца.

Дверь распахнулась. Вышла Лариди, и он снова обомлел, рассматривая ее строгое красивое лицо, сильные плечи и грудь, крепкую талию под кителем и круглые бедра. Моргнул, посмотрел в темные, словно грозовые глаза. Прокатился по небу гром, потемнело, упали первые капли.

— Церсия, — проговорил Ровент с нежностью и шагнул к ней. — Я тебе подарок принес, — и он вытащил из спорьяна платок, развернул его — яркие цвета почти засветились под серым небом. — Нравится?

Она помолчала, разглядывая подарок. Выглянул на минуту из-за порога пес тер-сели и Ровент, усмехнувшись, свистнул ему — но пес мотнул башкой и пропал в темноте.

— Красивый платок, — согласилась она, и что-то было в голосе тяжелое и недоброе. — Только я его не возьму, Ольрен Ровент. И видеть тебя больше не хочу. Не ходи ко мне больше.

Он как дурак, так и застыл с этим платком. Застыли и люди у машин, слышавшие диалог, и кто-то за спиной Лариди в темноте ратуши застыл.

Ярость и недоумение, всколыхнувшиеся мигом, едва не заставили его зарычать, схватить все-таки дурную женщину и уволочь в лес, чтобы там потребовать объяснений. Ему как щенку сопливому при всех отворот дает!

— Я хочу знать, почему, — прорычал он: клыки все же не удалось удержать, и они прорезались на секунду, но Лариди не испугалась, лишь губы сжала. Ровент опустил руку. Уголок платка мазнул по влажной брусчатке.

— Мне написали, что во время переворота ты захватил жену коменданта королевского замка, — Лариди стояла по-солдатски, заведя руки за спину, а голос был ровный, спокойный. — Беременную женщину. И угрожал коменданту, что будет она у тебя пленницей навсегда, если он не откроет ворота. Было такое, Ровент?

Вот когда думал, что уже искупил прошлое, а оно секирой прилетело тебе по голове.

— Я не причинил ей вреда, — ответил линдмор и поморщился: это прозвучало как оправдание.

— Причинил, — сухо ответила Лариди. — Я не могу быть с мужчиной, который может так поступить с женщиной. Это противно моей сути и будет предательством крови матушки-богини.

Он усмехнулся. Снова громыхнуло и с гулом упал на землю ливень, мгновенно промочив и Ровента, и Лариди.