— И ты, и я солдаты, — он старался говорить спокойно, — и убиваем без сомнений во имя победы и того, во что верим. У Бермонта должен был быть сильный король, а не чужачка-королева. Да, я думал, что стану королем, потому что моя кровь сильна, но я думал об этом исключительно потому, что считал короля уже мертвым, удерживаемым колдовством чужачки… да, я ошибался. И она доказала, что сильна и достойна, и теперь я служу ей как самый верный слуга. Но тогда я верил в то, что спасаю страну. Ты меня винишь за то, что я делал все ради того, во что верил? Всю жизнь с начала времен берманы воевали и уводили к себе в клан жен и детей тех, кого они победили. Такова наша традиция. Да, я ошибся в тот раз, тщеславие и нелюбовь к чужакам застили мне глаза. Мой король уже судил и наказал меня, и я искупил перед ним вину службой и кровью. С мужем той женщины я примирился и готовлю им виру. Разве этого недостаточно?
— Нет, — ответила она, и он едва расслышал ее сквозь дождь. — Недостаточно. Обидевший женщину однажды обидит и дважды. Уходи.
Лариди развернулась и ушла, хлопнув дверью, оставив Ровента под дождем. Он посмотрел на платок в своей руке, выпустил его и побрел к листолету под опасливыми и настороженными взглядами тех, кто слышал разговор.
С этого дня он как с цепи сорвался — и нужно было остановиться, но не мог. Ярость, гордость, тоска и чувство вины заставляли бродить ночами зверем, искать охонгов, чтобы хоть с ними схватиться, разорвать врага, себе кровь пустить, чтобы забыть «уходи», сказанное женщиной, которую он полюбил.
Он попросил у командующего Майлза отпуск на два дня — в голове свербела мысль, что нужно было все же раньше завершить дело примирения. И потому, убедившись, что без него в отряде обойдутся, Ровент долетел до Лаунвайта и оттуда ушел в свой линд.
* * *
Тарья Свенсен все в жизни принимала спокойно. Лишь трижды в жизни она испытывала сильные чувства — когда погиб ее муж, когда впервые за долгие годы мирной жизни в Белой обители она увидела на пороге своей кельи мужчину и им оказался Хиль Свенсен… и когда месяц спустя слышала, как бьется он в ворота, ждала, что он отступится, уйдет, а он все не уходил.
Даже когда ее сделали пленницей в собственном доме люди Ровента, она не впала в панику, а спокойно и с достоинством ждала, пока Хиль ее освободит. В том, что он сделает все, чтобы она оказалась на свободе, она не сомневалась: сделает или погибнет, а если уж погибнет, то всегда можно смиренно уехать в линд Ровент, а уж оттуда сбежать медведицей к Белой обители.
Но сейчас она на несколько секунд впала в замешательство.
Хиль сжег тот дом, в котором люди Ровента удерживали ее пленницей — слишком много крови было там пролито, и Тарья не смогла заставить себя там жить дальше. Дом можно было и продать, но она понимала, почему Хиль это сделал — он ненавидел себя за то, что не смог уберечь ее от опасности.
В новом доме, помимо охраны, появился привратник, пожилой грузный берман, бывший гвардеец, который закончил служить тогда, когда Хиль только-только стал комендантом замка, и теперь поселился с женой в сторожке у ворот. Он-то и нашел Тарью в утреннем, сладко и свежо пахнущем цветами и травами саду.
Она, наслаждаясь утренней травяной прохладой и пением соловья, читала на скамье рядом с коляской, в которой сладко на животе спала голышом маленькая Люджина (Тарья называла ее на берманский манер Людьиной или Дьиночкой). Берманы не пеленали детей — у тех то и дело случались стихийные обороты.
— Госпожа Свенсен, — проговорил слуга, — у ворот дома стоит линдмор Ольрен Ровент. Он приехал кортежем из нескольких автомобилей, но сам подошел к воротам, постучал, подождал, пока я ему открою, и попросил его принять. Наша охрана наготове, но он демонстрирует, что приехал с миром.
— Ты сказал ему, что хозяина нет дома, а я занята с ребенком? — отозвалась Тарья, раздумывая, как поступить.
Хиль уехал ранним утром — несмотря на субботу, нужно было с утра быть на тренировочном параде гвардии замка к Михайлову дню, до которого оставалось чуть больше двух недель. По традиции Хиль и Ровент еще находились в состоянии вражды, и принять врага в отсутствие мужа было бы опрометчиво. Городскую телефонную связь уже восстановили, но мобильной не было — да и зачем срывать мужа с репетиции, если он сам через час-два придет?
— Да, но барон сказал, что готов ждать, сколько укажет хозяйка. И попросил передать вот это, — ответил старый гвардеец и протянул ей несколько веточек, упакованных в лист кувшинки. Огьяме́н. Одновременно письмо и клятва перед богом.
Тарья приняла его, посмотрела внутрь. Береза — знак примирения. Плотные листочки ольхи — обещание безопасности. Коричневый цилиндр рогозы — поклон и смирение. Мыльно-ароматная лаванда — предложение союзничества и обещание прийти на помощь, если она понадобится. Ветвь яблони — напоминание, что свидетелем клятвы является сам Хозяин Лесов.
В Бермонте говорили, что первый Бермонт, Михаил, был жесток и дик. И много времени проводил в медвежьей шкуре. Но жену свою любил, а была она лесной ведьмой, стихийной, и травы, и растения знала.
Часто медвежья суть Михаила настолько брала над ним верх, что он неделями не вылезал из шкуры. Но чтобы не обижать жену, придумал он язык растений: что каждое северное древо, цветок и трава малая означали что-то свое, понятное ему и жене. И когда бродил он медведем, когда не мог жене сказать, как любит он ее, или повиноватиться, ибо долго слишком оставлял ее одну с детьми, то приносил ей на порог дома, а потом и замка Бермонт, огьямены.
Потом уже стали использовать их для ритуального общения между берманами. Считалось, что обещание, данное огьяменом, ни один берман не нарушит, иначе будет наказан первопредком, и жестоко наказан. Такое в древности случалось несколько раз, и пусть Михаил давно уже не был диким зверем, кровью и огнем приводившим разрозненный Бермонт к единству, сейчас проверять, насколько он смягчился, никто не хотел.
Тарья Свенсен с достоинством встала. Огьямен, да еще и с предложением союзничества, менял дело.
— Позвони в замок Бермонт, пусть моему мужу, как освободится, передадут, что в дом его с желанием примириться пришел Ольрен Ровент. Скажи, что я решила принять его. А линдмору Ровенту передай, пусть ждет, пока я испеку можжевеловый хлеб. Раз уж он решил все по традиции сделать.
И можжевеловый хлеб пришел из седой древности. Говорили, что совершил как-то Михаил Бермонт по отношению к своей жене Кьяне проступок, при подданых рыкнув на нее «твое дело молчать и слушать меня, женщина!». И та сказала, что не хочет его больше видеть, и ушла из замка обратно в свой лесной дом, а когда Бермонт силой пытался ее вернуть, обратилась в птицу и улетела. Прямо беременная младшей дочерью улетела, потому что старшие-то уже давно в подростковый период вошли.
Сначала он бушевал, затем затосковал. И стал приходить к ней к дому по ночам. То изгородь починит, то зайца принесет, то рыбы свежей, то огьямен с извинениями. То проснется она — а дочь во дворе под яблоней спит в обороте медвежонком, а вокруг медвежьи следы, словно играл кто-то с нею.
Но не смягчалась Кьяна, и тогда он выпустил указ, что слово королевы равно слову короля, а уж если он в походе, то королева остается править. Но и тогда она не пошла ему навстречу. Говорят, сердце ее потеплело, когда она среди ночи проснулась, а дочери нет, выглянула во двор — а они с отцом у изгороди бок о бок спят. Тогда вздохнула она, завела хлеб из того, что в доме было, а была мука ржаная, мед и сушеные ягоды можжевельника, испекла и во двор вынесла — мириться. Так и повелось с той поры.
Слуга ушел. Дочка в коляске завозилась, принялась морщиться — сейчас расплачется, затем обернулась крошечным медвежонком — и Тарья, поднявшись, обернулась тоже, легла у скамьи, подхватила ребенка за загривок зубами — и опустила у своего живота, чтобы покормить. Дети берманов до начала полового созревания не контролировали обороты, так что взрослые это учитывали и дома обустраивали так, чтобы в любой ипостаси было удобно и безопасно.
