Ольрен Ровент выслушал слугу спокойно — он и не ожидал, что его примут сразу. Иногда принесшему виру приходилось по три раза стучаться, чтобы ему, наконец, открыли. Так проверялось, действительно ли тот, кто пришел за примирением с выкупом за свой поступок, готов к нему, не осталось ли в сердце злости и раздражения.

А Тарья Свенсен все же была урожденной дочкой барона, и цену себе знала. И можжевеловый хлеб печь пошла — это хорошо. Надо было самому подумать и дочерей попросить. Преломят его со Свенсеном, и никогда больше вражды между ними не будет. А то Хозяин Лесов шкуры спустит.

— Скажи, что я подожду, сколько нужно, — весомо проговорил он.

Раньше, конечно, Ровента ожидание бы разъярило, потому что что ни говори, а отношение к всевластному линдмору, который кланяется только королю, и обычному берману должно быть разное, как бы традиция ни объединяла всех. А Свенсен — берман клана, а не его глава, и пусть звание и должность поднимали его над обычными берманами, он линдмору не чета.

Но сейчас то ли что-то поменялось в Ровенте, то ли и мысли, и сердце были далеко, но не почувствовал он ни обиды, ни ярости. Долги надо закрывать, за урон приносить виру. Так тому и быть.

И если надо постоять подождать вместе с помощниками и слугами у ворот, то он подождет. Только сердце ныло — ведь совсем недавно стоял он так перед Церсией Лариди, и если Тарья Свенсен, приняв огьямен и затеяв можжевеловый хлеб, показала ему, что готова на примирение, то что сделать, чтобы Церсия вновь повернулась к нему, он не знал. Тоскливо было ему и невыносимо, и хотелось то ли крушить все вокруг, то ли обернуться медведем и убежать в лес, и уже не возвращаться.

Солнце поднималось выше, утренняя свежесть менялась жарой, принося из леса за домой запах разогретой хвои, ягод и грибов, а с округи — луговых цветов. Ближайшие дома были в полукилометре отсюда — берманы не любили селиться рядом. Ровент не стал садиться в машину — полагалось стоять и ждать, если уж его сразу не приняли, и он стоял и ждал, рассматривая большой, добротный, сложенный из крупных бревен трехэтажный дом с зеленой крышей и зелеными наличниками, окруженный забором в полтора человеческих роста, с домом-сторожкой у железных раздвижных ворот с калиткой. И хорошо, что дом другой, не тот, на который он велел напасть. Меньше нехороших воспоминаний будет между ними со Свенсеном.

Через полчаса вышла из ворот дома служанка с подносом, на котором стояли кувшины с брусничным морсом.

— Моя хозяйка сказала, что негоже не дать вам освежиться в жару, — проговорила она. — Примите, ее руками сварено.

Ровент, как полагается, отпил из кувшина, кивнул в сторону машин. Помощники и охранники стали тоже разбирать кувшины. Даже если кто пить не хотел, взяли — нельзя возвращать хозяйке, если она делает шаг милости, невыпитое.

Еще через какое-то время медвежьи носы уловили пряный запах хлеба, растекающийся по округе. Значит, ждать не больше часа.

Тарья тесто заводила неспешно, с удовольствием. Дочка так и осталась спать медвежонком, а размером она сейчас была с три ладони — и Тарья, обернувшись, положила ее во мхи, в вырытую мужем берлогу в глубине сада, в которой они со Свенсеном иногда ночевали и в которой она рожала медведицей. Стоял июль, день становился все жарче, а там в прохладе и поспит сладко, и не испугается, если проснется, а мамы не будет.

С трех сторон их дом в пригороде Ренсинфорса окружал лес, и как только дочка встанет на лапки, можно будет выходить с ней туда.

Тарья полюбила новый дом, который они выбирали с Хилем вместе, и пусть это было не баронское поместье — он был достаточно большой, чтобы она могла здесь развернуться. Она обставила свои владения так, как хотела, наняла дополнительный персонал и жила жизнью примерной берманской жены.

А если бы кто спросил, полюбила ли она мужа, то разве смогла бы она ответить «нет»? Как можно было не полюбить сильного зверя в нем, как не полюбить то, как он смотрит на нее, и хочет ее, и боготворит ее, и шепчет ей «Люблю тебя, люблю»?

Нет, ее любовь не была такой пылкой и яркой, какую испытывала она к первому мужу. Любовь к Хилю росла незаметно и продолжала расти до сих пор. Из того, как он добивался ее, из того, что ей нравился его запах и то, как целует он ее, из того, что он безоговорочно отдал ей власть в их доме, взяв на себя только вопросы безопасности и ее комфорта. Сначала она пошла к нему по воле богини, хотя и разжег он ее в их первую ночь так, что она весь месяц после вспоминала его отчаянные ласки. А затем… он доказывал свою любовь делами, он любил ее ночами и днем, когда они выходили гулять в лес. И по нему стало скучать ее тело, а после она поймала себя, что ждет его со службы. И что ей приятно и тепло быть рядом.

Как дочь линдмора, она всегда спокойно относилась к тому, что ее могут выдать замуж в союзнический брак, и что главное в семье — уважение и взаимопонимание. Поэтому то тепло, которое она испытывала к Хилю, желание и то, что он своей заботой заставлял ее улыбаться, та благодарная спокойная любовь, которая росла в ней, было куда большим, чем то, на что она могла рассчитывать.

Дома ей не было скучно — жизнь в Обители приучила ее к скромности и небольшому числу развлечений, но Хиль подарил ей машину и нанял инструктора и она потихоньку начала сама водить. А с началом войны как-то невзначай присоединилась к миссии королевы Полины по помощи беженцам — и дважды в неделю ездила в город сама, в центр помощи. Как жена коменданта замка и главы гвардии короля, познакомилась с женами гвардейцев, и теперь отвечала за светские мероприятия гвардии, помогала разбираться с проблемами и постепенно набирала вес в обществе.

Конечно, сейчас все было поставлено на паузу — временно ее обязанности взяла на себя супруга Ирьяна Леверхофта, заместителя Хиля, но Тарью это тоже не тяготило. Она наслаждалась материнством, полностью погрузилась в инстинкт и лишь думала, что если бы погибший с королем Бойданом любимый муж, Катьян Лифтор, оставил ей ребенка, то не было бы ее сердце раздавлено так, что пришлось бежать от боли в Белую обитель. Но судьба решила иначе.

Тарья восстановила связь с семьей — которая знала, что дочь уходит в служение, но не знала куда. Отец и мать были еще живы и уже навещали ее и Хиля, и отец, линдмор Кремфер, брак дочери одобрил.

Хотя он, кажется, и с обычным человеком бы одобрил, радуясь тому, что дочь вышла из добровольного заключения. Отец, как все линдморы, был суров, но домочадцев своих любил и не обижал.

Наверное, еще потому, что она была сначала дочерью линдмора, а затем женой линдмора, она и не видела причин не принять виру Ровента. Он поступал по традиции что тогда, что сейчас.

Итак, мука ржаная, мука пшеничная, вода, мед, дрожжи… ложка растолченных сухих ягод можжевельника, шишковое варенье, солод, соль… кориандр и анис. Ингредиенты под ее руками превращались в хлеб примирения, в хлеб милосердия, и Тарья, вымешивая его на своей современной кухне — печь и камин в доме были, но готовила она в печи редко, чаще разжигали их для уюта зимой, — словно прикасалась к истории, к тысячам берманских жен, которые на протяжении веков вот так же делали хлеб мира для буйных берманских мужчин.

Когда караваи ушли в духовку, она вымыла руки и улыбнулась. Что же, теперь пора звать помощниц и готовить стол. Одним хлебом сыт не будешь.

Когда ворота дома раскрылись и в них показалась Тарья Свенсен — настоящая аристократка с прямой спиной, скупыми движениями, косами, оплетенными вокруг головы, одетая в цвета клана Бермонт, к которому принадлежал Свенсен, Ольрен Ровент даже залюбовался тем, как ступает она неспешно и торжественно, а за ней идет служанка, держа в руках поднос с хлебом.

От Тарьи Свенсен пахло здоровой медведицей, ребенком, хлебом и молоком. Хороший запах. Он помнил его со времен, когда появлялись его дети.