Его жена, почившая шесть лет назад, была чуть старше Ровента, но это не мешало ему относиться к ней с глубочайшим уважением. Дочь линдмора, как и Тарья, всегда держала себя с достоинством, была великолепной хозяйкой линду, утешительницей и помощницей. И его Изьяла так же степенно шагала по замку, сложив ладонь в ладонь, а окружающие любовались ей и кланялись. Когда она скоропостижно скончалась от, как потом оказалось, оторвавшегося тромба, он искренне горевал. Горячей любви между ними не было, брак был договорной, но достаточно оказалось страсти, тяги зверей друг к другу, и уважения, а также понимания своих ролей.

И думал ли он, что может так одуреть от любви в свои-то годы!

— Ольрен Ровент, — торжественно сказала Тарья Свенсен, — ты пришел с миром и взял в свидетели нашего отца Михаила. И я от лица своего мужа приглашаю тебя в наш дом. Возьмешь ли хлеб из моих рук?

— Возьму, хозяйка, — как полагается, ответил Ровент, и Тарья отломила от каравая кусок, протянула ему, и он откусил раз, два. Зажмурился от удовольствия — эх, вкуснотища-то какая, пряная, ароматная, еще теплая!

Тот, кто съел можжевеловый хлеб из рук испекшей его хозяйки, подтверждал свои добрые намерения и высказывал уважение.

— Иди за мной, — велела она. — Люди твои пусть подождут на первом этаже, мои слуги накормят их и дадут отдохнуть.

В большой гостиной на втором этаже все было готово к приему гостя — на невысоком столике лежало еще несколько сладко и пряно пахнущих караваев, стояла масленка с желтым маслом, ягодный чай и сладости, вино и сыр. Тут же лежал огьямен. В стороне стоял накрытый скатертью стол — если договорятся, то тут же будет и обед.

Тарья величественно опустилась в кресло, сложила руки на коленях и кивнула Ровенту.

— Садись, барон. Так как мужа моего еще нет, я должна развлечь тебя беседой. Но жизнь моя проста, а вот ты, как я знаю, сейчас на войне. Расскажи мне о ней.

Что было делать — Ровент начал рассказывать, поначалу скупо, как бывает, когда два случайных человека пытаются поддержать беседу, а затем увлекся — и рассказал и про то, как охотиться на охонгов, и про то, что армии продвигаются вперед, и скорее всего еще до конца лета вся Блакория будет зачищена, а, значит, бермонтские отряды вернутся в страну, и про то, что воевать бок о бок приходится с представителями разных народов, а особенно удивление вызывают серенитки — но раз королева Полина начала кампанию по призыву женщин в Бермонте в армию, то, возможно, и в нашей стране лет через двадцать появятся женщины-военные… И что он все равно считает, что женщинам на войне не место, но есть там… да, есть те, кто пошатнули его убеждения.

Снова заныла в крови тоска, сжала сердце.

Тарья кивала, Тарья задавала вопросы. В какой-то момент медовые глаза ее пожелтели, она прислушалась, едва заметно рыкнула, извинилась и с достоинством вышла. И вернулась уже с дочерью в медвежьем обличье на руках. Та тут же принялась рваться из рук, проситься на пол, потом подбежала изучать чужака — и так и возилась рядом, то цепляя коготками голые ноги, высокие носки — хосы и край гъелхта, то пытаясь погрызть ботинки.

Взрослые наблюдали за этим спокойно — медвежонок так и должен себя вести, строгое берманское воспитание начнется ближе к двум годам. Разговор продолжился, и Ровент, являя чудеса смирения, подумал, что так долго он давно не говорил. И мысленно поторопил Свенсена — когда он уже приедет?

Хилю Свенсену адъютант доложил о том, что происходит у него дома ближе к обеду, после того как прогнав подразделение по построению и маршу несколько раз, комендант распустил подчиненных отдыхать и вернулся в кабинет. И Свенсен тут же вызвал к себе гвардейского мага — чтобы не тратить время на машину.

Не то, чтобы он нервничал, но переживал, что Тарья может переживать. Хотя она всегда изумительно прятала свои чувства, но разве не должен он защищать ее от волнений?

На Ровента он был зол — так примирение не делалось. Стоило отправить письмо, посредника или позвонить, договориться о дне, когда всем удобно. И только то, что недруг отчего-то сорвался с фронта ради того, чтобы принести виру, останавливало Свенсена от желания вызвать того на бой. Хотя примирению это не помешало бы, а драка позволила бы обоим выпустить пар вполне традиционным способом.

В целом с Ровентом бы Свенсен никаких дел иметь не хотел, хотя нехотя признавал и то, что тот свое предательство искупил, и на фронте вел себя отважно, и Демьяна спас… но то, что Ровент пленил Тарью, перевешивало все. Однако раз король велел примириться, придется примиряться. Сам Свенсен и хотел бы тоже пойти воевать, но как оставить беременную Тарью? Да и Демьян, когда Хиль раз про это заикнулся, резко сказал, что тот ему нужен в замке. Так что, возможно, Свенсен Ровенту даже немного завидовал.

Маг все не шел — и комендант сам пошел к казармам, чтобы не терять время.

Несколько дней назад они с Тарьей и маленькой Людьиной ездили в Белую обитель — показать дочку матушке настоятельнице, окунуть в священный источник, чтобы получить благословение богини. Хиль вез с собой дары обители, про которые объяснил Тарье:

Я когда-то обещал отдариться за тебя. Пора выполнять обещание.

Отдарился он шкатулкой, полной драгоценных камней, а богине поклонился поясом из сапфиров, который тут же надели на ее статую посреди источника. Свенсен не был богат, как линдморы, но король Демьян своим людям платил хорошо, а берманы чувствовали, где в земле проходят жилы и есть самоцветы, и могли найти при необходимости. Не разрабатывать жилу, а именно найти. Пятьдесят процентов от стоимости таких найденных на государственной земле камней платился в казну — и всем было хорошо, и казне, и нашедшему.

Матушка настоятельница шкатулку приняла с достоинством, и тут же попросила у Свенсена организовать еще с десяток инвалидных колясок: после войны пациентов у госпиталя обители прибавилось. А на прощание обняла Тарью и шепнула ей:

— Ты счастлива?

— Да, — тихо ответила Тарья, и это сделало Свенсена, уловившего разговор чутким медвежьим слухом, счастливейшим берманом на свете.

Мог ли он подумать, что она будет с ним, в юности, когда влюбился в невесту друга, когда стал желать ее? От берманов не спрячешь ни учащенный стук сердца, ни запах желания, и потому и Катьян, и Тарья все осознавали. Он не стал за нее бороться, не стал рушить дружбу, и Тарью по возможности избегал — а она отстранялась высокомерием и холодом. И мог ли он подумать, что эта женщина с золотыми глазами может быть так тепла, так греть постель и сердце, так наполнять дом жизнью?

Маг торопился ему навстречу и отправил его во двор дома прямо из коридора замка. Свенсен открыл дверь, поднялся на второй этаж — и сначала навстречу ему встала жена, легко улыбнувшись, а затем осторожно поднялся Ровент. С досадой и некоторой ревностью Хиль увидел, что дочка сидит у недруга на плече и таскает того лапой за длинные волосы. А тот смиренно терпит. И боится двинуться, чтобы не уронить.

Тарья, оценив ситуацию, Дьину с Ровента сняла — та вцепилась коготками в полотно гъелхта, переброшенное через плечо, и недовольно заревела, но быстро успокоилась у материнской груди. Свенсен все молчал, когда Тарья подошла вплотную, аккуратно положила руку ему на локоть — и он склонился, поцеловал ее щеку, погладил дочку и чуть смягчился. А потом она склонилась и подала ему огьямен. И Хиль, рассмотрев, в чем именно клянется недруг, поглядел на него с изумлением.

— Я пришел с миром, — заговорил Ровент. — Примешь мою виру за нанесенную тебе и твоей жене обиду, Хиль Свенсен? Я сожалею, что нанес ее, и знай я, что твоя женщина беременна, не стал бы этого делать.

— Раз моя жена пустила тебя в дом и дала можжевеловый хлеб из своих рук, то я не пойду против нее, — ответил Свенсен. — И против своего короля не пойду. Но скажи, пришел бы ты примиряться, если бы наш король не велел?