Мог бы он рассказать и от него отстали бы, тем более что человеческого общества ему не хотелось совсем. Однако он уже общался с людьми Тандаджи и самим Тандаджи, и они утомили его сверх меры.
Тидусс Чернышу был почти приятен — было в Тандаджи что-то близкое, вот это «все для дела» и «дело превыше всего». Правда, дела у них были разные.
C тидуссом было интересно торговаться — тот умел заинтересовать. Так, для того, чтобы Черныш снял блок с барона Макроута, Тандаджи предложил устроить снабжение книгами из научно-магической библиотеки и собственный переносной эмагкин.
— Используете это время, для того, чтобы написать еще одну монографию, Данзан Оюнович, — тонко улыбнулся тидусс. — Если желаете, за пять ваших патентов, переписанных на Рудлог, мы обеспечим вам доставку ваших наработок из вашего института, — и Тандаджи положил перед ним список патентов.
Амулеты невидимости, в том числе встраиваемые в листолеты и прочие аппараты. Способ считывания и записи на накопитель воспоминаний умершего. Экспериментальный, недоработанный, с жесткими побочками аппарат, «раскачивающий» слабые магспособности с единички до троечки. Сильнейшими считались десятки, большинство магов не добирались и до пятерки. И еще парочка таких же полезных для тайной службы патентов.
Черныш, подумав, согласился. И блок снял не только с Макроута, но и с Константина Львовского, покушавшегося на королеву Василину, оговорив, что в этом случае Тандаджи договорится с бермонтским коллегой, что эмагкин и доступ к разработкам и научной литературе сохранятся и в Бермонте.
Данзан Оюнович даже подумывал предложить Тандаджи оставить его в Рудлоге, и — не надо было быть менталистом — видел, с каким сожалением тидусс отдает его в Бермонт и как уже представляет, как бы заключенного приспособить на нужды Рудлога. Но затевать эту игру Черныш не стал. А Тандаджи, по всей видимости, не решился инициировать межгосударственный скандал.
А было бы интересно посмотреть.
— Но мне полезнее быть в Бермонте, да, Алмаз? — пробормотал Черныш. Он частенько теперь общался вслух со Старовым и плевать ему было, что это выглядит как сумасшествие.
Свидерский не будет ходить в Бермонт так же часто, как в Рудлог. Да и сохранность оков Черныша его больше не волнует. А, значит, он не помешает сбежать.
Оставаться тут, в камере, Данзан Оюнович конечно же не собирался.
Камера была маловата, но Черныш исправно ходил по ней по два часа утром и вечером, читая на ходу. Резерв он вливал в тело, постепенно омолаживаясь. А когда наконец в руках и ногах появилась сила, начал заниматься и упражнениями с собственным весом.
В конце концов, когда-то он бегал марафоны и был неплохим спортсменом.
Охрана, периодически проходящаяся по коридору, в котором занят был один каземат — его, и наблюдавшая за ним через камеры, приносившие каждое утро зеркало и предметы для бритья, и каждый день — пищу, явственно его опасалась. Но с берманами Черныш был сама любезность.
Мало ли кто из них ему потом понадобится.
На шее у него все еще болталась связка амулетов Брина, исчерпавших себя полностью и признанных Свидерским бесполезными, на запястье — часы Алмаза. Кого бы другого раздели до тюремной робы, но его не хотели настраивать против. Слишком ценным приобретением он был. Да и относились к нему не как к преступнику, а как к ценному ресурсу, который нужно приспособить к делу.
А пока у него оставалось время, Данзан Оюнович заканчивал свои исследования.
— Конечно, я позабочусь о том, чтобы они не достались мальчишке Бермонту, Алмаз, — бормотал он, дописывая выводы в очередную работу. Иногда он окликал охрану и требовал принести ему или накопителей, или чемоданчик артефактора, или дополнительный большой стол. Или подборку научных журналов со всего света. Или редчайшие травы и минералы.
Ему предоставляли — в обмен на уступки, в обмен на ответы на вопросы. Предоставляли, потому что думали, что сбежать у него все равно не получится, даже с наличием кристаллов и инструментов.
И сейчас они даже не ошибались.
Черныш так привык к тому, что его окружает исключительно стихия земли и крохи других первоэлементов, что когда ощутил легкое, свежее, как ветер, давление белой стихии, даже на мгновение отвлекся от браслета, который создавал из амулетов Брина, и поспешно потянул ее в резерв и парочку накопителей. А затем, когда расслышал шаги, даже изволил повернуться к посетителям.
Одним из них был генерал Ульсен, который слишком аккуратно для того, кто одобряет происходящее, поставил перед камерой пластиковый стул. На второго, остановившегося в пяти шагах от решетки, Черныш недоуменно посмотрел в третьем магическом спектре и качнул головой, почти ослепнув от серебристого сияния и возвращая себе обычное зрение. Увиденное так захватило его, что Черныш, поставив паяльный аппарат на стол, снял тончайшие перчатки и подошел к решетке камеры.
Видимо, нужно потребовать приносить ему и подборку газет — все же некоторые новости могут быть весьма занимательны.
— Ваше величество, я полагаю? — спросил Данзан Оюнович сухо, оглядывая бывшего герцога Дармоншира. — Я с неделю назад ощутил волны белой энергии, какие бывают только при коронации. Значит, выбрали вас… наслышан, наслышан о ваших деяниях на фронте.
— Лукас Бенедикт Дармоншир Инландер, — подтвердил его величество, дернув губами в усмешке. — Король Инляндии и Блакории, Данзан Оюнович.
Черныш лишь приподнял брови, но спрашивать ни о чем не стал — политическую обстановку узнает из газет. Будет заодно о чем поторговаться с Ульсеном.
— Генерал Ульсен, — тем временем новоявленный король к берману, с каменным лицом взирающим на Черныша, — оставите нас?
— Конечно, ваше величество, — очень почтительно проговорил начальник бермонтской разведки и пошел по коридору через сверкающие щиты к посту охраны. Видно было, что он бы любимый гъёлхт отдал, чтобы узнать, о чем будет разговор.
Его величество сел, закинул ногу за ногу. Осмотрел Черныша, который так и стоял в нескольких шагах от решетки, жадно проверяя то, что он видит, во всех спектрах.
— А вы помолодели, Данзан Оюнович. Я бы вам сейчас лет сорок дал.
— А у вас изменился цвет глаз, — в тон ему ответил маг. — Расскажете, как это случилось?
— Влияние божественного артефакта и моей крови, — развел руками король Лукас. — Оказалось, что я сын Луциуса Инландера. Представляете, Данзан Оюнович?
Черныш разглядывал один из самых своих удачных и при этом почти закончившихся крахом проектов почти с умилением. Сколько потом усовершенствований в своей методике он смог произвести, наблюдая за тем, как приживается аура у подопытного!
— Любопытная информация, — ответил Данзан Оюнович, вновь переходя в третий магический с фильтром сияния и жадно осматривая ауру. Никаких следов наносной ауры, никаких, чистейший инландеровский поток с инландеровскими же знаками. — Но как вам это удалось?
— Расскажу в обмен на информацию о вашем участии в моей судьбе, Данзан Оюнович, — многозначительно отбил вопрос мальчишка Инландер. Лицо его при этом было вполне серьезным, только в глазах вспыхивал азарт.
— Не представляю, о чем вы говорите, — отозвался Черныш, чувствуя, как начинает покалывать в мозгу старый запрет.
— Это понятно, — хмыкнул новоявленный король. Оглядел камеру, похожую на крохотную лабораторию. — Смотрю, вы тут хорошо устроились. Жаль, что не получится вас выдернуть в Инляндию, Данзан Оюнович. Но зато могу снять с вас блок, который поставил на вас Луциус Первый. Правда, уж не обессудьте, я сниму, а после разговора поставлю снова.
— Не понимаю, о каком блоке речь, — проворчал Черныш и шагнул почти вплотную к решетке.
И понимал ведь, что рискует — ну чему там успел этот юнец научиться? Но с некоторых пор риск Данзана Оюновича оживлял. Ему хотелось узнать о результатах своего эксперимента и о том, как все же сгорела наведенная аура, из первых уст, и маг готов был взамен рассказать то, что знает сам.
