Листолет улетел. Анежка Витановна подошла к дочери, вместе с детьми затеявшей жаркое из грибов и зайчатины, похлопала ее по спине, обняла, ничего не сказав, и ушла смотреть, как мужики устанавливают стекло в первое из окон.

Вечером от Игоря пришло два письма. Мама открыла свое, как обычно хмыкнула и ушла мыть детей в натопленную баню. Люджина открыла свое.

«Пилотам очень понравился борщ Анежки Витановны, и они не против слетать к вам еще несколько раз. Как думаешь, может, сделать у вас ведомственный санаторий? Мама обеспечит уставшим сотрудникам отличное питание и трудотерапию на свежем воздухе».

Капитан улыбнулась и уже было взяла листок, чтобы написать ответ.

Но не смогла.

Она знала, что дорога ему, она знала, что они могут прожить прекрасную жизнь вместе. Ей уже не болело то, что он не полюбит ее так, чтобы в его глазах горел огонь, когда он смотрит на нее. Просто что-то оборвалось в душе и никак не срасталось.

С тех пор еще несколько раз прилетал этот же листолет. Мама с Игорем вели свои дела, и Анежка Витановна с практичностью человека, знающего, что такое северная зима, использовала возможности потенциального зятя по полной. Люджина не знала, каких усилий стоило Игорю раздобыть в восстанавливающейся столице, в стране, где каждому пятидесятому дому требовался ремонт, где множество людей все еще оставались без электричества и своей крыши над головой, тот же электрогенератор и топливо к нему, благодаря которому часть работ строители смогли начать делать электроинструментами, сантехнику и трубы, проводку и электрику.

С последним листолетом Стрелковский прислал, помимо материалов, одного из ее вязаных зайцев. Игоря не было рядом, но он словно говорил: «Я здесь, я помню о тебе, я забочусь о тебе».

И Люджина, которая все не могла привыкнуть, что о ней заботятся, всегда опиравшаяся только на себя, чувствовала, как становится теплее внутри. Она понимала, что рано или поздно он появится здесь. Но была благодарна, что сейчас он не приезжает.

Будто он правда понимает, что ей нужно понять, кто она и чего хочет дальше, склеиться снова в цельную Люджину, прежде чем возвращаться в большую сложную жизнь, в которой со всех сторон до сих пор так много боли и горя от потерь.

Прошло несколько дней. Розовый заяц крупной вязки с глазами-пуговицами лежал на лоскутном красном покрывале кровати, и Люджине все время хотелось улыбаться, когда она смотрела на него. Однажды днем, во время обеда, снова раздался приглушенный свист листолета. Все обедавшие за огромным столом во дворе подняли глаза, те, кто сидели спиной, повернулись, глядя, как шагах в тридцати от них приземляется аппарат.

Листолет был не грузовой, двухместный, сияющий хромом и красной эмалью. Неужели Игорь? Люджина вздохнула, не понимая, что испытывает — радость или желание снова сбежать.

Поднялась вверх боковая дверца, и на землю ступил человек. Не Игорь.

Дробжек только успела осознать разочарование и всмотрелась в прибывшего, недоумевая. Тот сделал вперед несколько шагов, остановился, словно не уверен был, что хочет этого. И снова пошел к столу.

И тут из-за стола медленно поднялась мать. Лицо ее было белым, как полотно.

— Мам, кто это? — спросила Люджина недоуменно.

— Никто, — как-то блекло отозвалась старшая Дробжек, перешагнула через лавку, и как была — в легком старом платье, с волосами, заплетенными в косу и закрученными на затылке, пошла навстречу чужаку.

Игорь Стрелковский

«Вершинин ездил на хутор и притащил оттуда трубу гранатомета, из которого стреляла Дорофея Ивановна. Поставил ее у своего кабинета. В курилке его спросили, зачем, и он сказал, что она великая женщина и он хочет ей установить памятник у входа в Зеленое крыло. В результате ему за три дня заполнили эту трубу бумажными руди, да так, что стало вываливаться — тогда-то он и заметил. Я скинулся за тебя и за себя. Думаю, ты поддержишь».

Стрелковский дописал очередное послание — ту тонкую ниточку, что связывала его с Люджиной, сложил листок, подписал его — и, выйдя в холл, отправил через почтовый телепорт. Вернувшись в кабинет, покосился на бар с несколькими бутылками конъяка и вина. Но пил он всегда неохотно, предпочитая пару бокалов вина разнузданному пьянству — должность обязывала, — а уж после того дня, когда он проводил Люджину и напился, алкоголь вызывал у него отвращение.

Но иногда хотелось, что уж скрывать. Теперь он тосковал по двум женщинам, и если тоска по Ирине была приглушенной, привычной, словно занявшей место в сердце и не понимавшей голову, пока он не вспоминал, то отсутствие Люджины проявлялось во всем. Игорь набрал себе заместителей вместо нее, и они работали слаженно и четко, но ему все равно не хватало ее участия, внимательного взгляда, сдержанности и понимания. Он ловил себя на том, что то и дело хочет обратиться к Дробжек, что-то обсудить или согласовать планы — и только потом вспоминал, что рядом ее нет.

Она не отвечала на письма, но Анежка Витановна отписалась ему, что Люджина их читает и иногда улыбается. Со старшей Дробжек он начал переписываться, чтобы все-таки узнать, как Люджина и нужна ли какая-то помощь, и был готов к тому, что Анежка Витановна или не ответит, или выговор ему напишет за то, что довел дочку до того, что она опять сбежала. Но нет, будущая, как он надеялся, теща, округлым почерком сообщала ему, чем дочь занимается, как чувствует себя. А на вопрос, чем помочь — написала целый список, чем.

Что же, он мог сделать хотя бы это.

Тандаджи, когда Игорь сообщил ему, что Дробжек уехала, равнодушно качнул головой. И лишь через несколько дней словно невзначай бросил после одного из межведомственных совещаний, касавшихся дел с иномирянами, когда подчиненные ушли:

— Послушай меня, Игорь Иванович, как человека, который больше тридцати лет женат. Если женщина тебя любит, но от тебя убегает, ей нужно, чтобы ты ее догнал.

— Я не уверен, что она меня любит, — неохотно отозвался Стрелковский. — Может, у нее наконец-то глаза раскрылись?

— Что за детский сад ты тут устраиваешь, Игорь? — Тандаджи посмотрел на него, как на дурака. — Да даже дереву видно, что она на тебя смотрит как принц-консорт на нашу королеву. Преданней собаки.

— Она ведь не ко мне приехала, а к своим иллюзиям обо мне, — заметил Игорь Иванович.

— И спала она с иллюзиями, — ехидно заметил Тандаджи, ставя на стол две чашки под кофе и щелкая чайником. — Забеременела тоже от них. Вот что я тебе скажу, коллега. Хочешь быть с женщиной — будь. Дай ей то, что она хочет.

— И чего же? — проворчал Стрелковский.

Тандаджи подождал, пока закипит чайник, засыпал растворимого кофе с сухим молоком, залил кипятком. Он почему-то, имея возможность и поставить кофемашину, и даже нанять сотрудника, который будет варить ему настоящий кофе, на работе предпочитал именно растворимый. Тидусс жестом фокусника достал из стола маленькую коробочку, источавшую сладкий коричный запах. Взяв специю кончиком ложечки, сыпанул ее в кофе. И зажмурился от удовольствия.

— Откуда же я могу это знать, — заговорил он, когда они уже минуту молчали, попивая из чашек. — Это же не я на ней жениться собираюсь. Кстати, а почему ты собираешься? Нет, я знаю, что она тебе идеально подходит и носит твоего ребенка. Без ребенка бы женился?

Игорь сам об этом несколько раз думал.

— Мне с ней хорошо и легко, — отозвался он. — Очень комфортно. Однозначно бы женился.

— Хорошо, легко и комфортно с подушкой, Игорь, — жестко сказал Тандаджи. — Жениться надо на той, кого любишь. И говорить ей об этом каждый день. Я вот Таби каждый день говорю… когда бываю дома, и ей все равно мало. А «удобно» это не человек, а функция. Может, она себя рядом с тобой чувствовала функцией, а, Игорь? Ты ей говорил, что любишь?