Ходила сейчас Дробжек медленно, аккуратно, и не наклонялась, а подзывала младшую приемную сестру и указывала на найденный гриб. История с выгоранием научила северянку беречь себя. И следить за своим состоянием — потому что беременность ощущалась и в уставших ногах, и в общей слабости и сонливости, и в том, что при ускорении уже появлялась одышка — несмотря на то, что она как виталист и отеки себе разгоняла, и связки растянутые поддерживала, и спину обезболивала, которая ныла все сильнее.

Люджина привычно положила руку на большой живот, просканировала сына мягкой виталистической волной — и тот заворочался, почувствовал маму. Сердечко бьется ровно, здоров, никаких проблем нет. И хорошо. И хорошо.

До предварительного дня рождения — девятнадцатого августа — оставалось около трех недель, уже начались тренировочные схватки, иногда сжимавшие ей живот, но она ощущала, что еще не время. И не боялась ничего. Очень спокойно ей было здесь.

Мама один раз спросила:

— Ты тут останешься или поедешь в столицу рожать?

— Тут, мама, — ответила Люджина.

И мама Анежка, больше ничего не спрашивая, достала с чердака кучу пеленок и распашонок, еще Люджининых, прокипятила их, прогладила, пока был включен электрогенератор. Милослав подкрутил старую колыбельку — и теперь рядом со статуэткой Синей стояла крошечная кроватка, в которой через пару дней появился и матрасик, присланный Игорем — видимо, мама написала и ему. В кроватке ждал хозяина плетеный мишка.

Время словно замедлилось — каждый день могли начаться роды, и дни тянулись вязко и долго, однообразно. Здесь, в этом блаженном закрытом мирке, где война была общим прошлым, но все деловито трудились над будущим, и раны Люджины стали закрываться. Не только из-за исцеления под крылом у мамы — и из-за заботы Игоря, из-за тепла и внимательности, которые скользили в его письмах.

Она была благодарна, что он не давил на нее — и сейчас отчетливо понимала, что глупостью было выходить на работу после боя на хуторе. Она же понимала, что с ней происходит неладное, что она рассыпается — и как ответственный человек, обязана была выйти в отпуск и пройти терапию. Сначала восстановить себя, а потом уже заниматься другими.

— Я привыкла, мам, что всегда могу встать и пойти дальше, — сказала она как-то Анежке Витановне, когда они мирно беседовали за вечерним чаем, уложив детей и сидя на лавочке у дома. — А тут вот не удалось.

— Это ты в меня, — откликнулась мама чуть сварливо, — мы, Дробжеки, себя не бережем. А ты вспомни, ведь сначала в Бермонте надорвалась, и полностью не успела выздороветь, и снова в самый кипяток полезла. Да понимаю я, что не специально, что деваться некуда было, — остановила она было вздумавшую возражать дочь. — Так уж случилось, куда деваться. Да и маленький еще у тебя сил требует, а ты все прыгала так, будто одна. Эх, — и она ласково погладила дочь по животу. — И чой-то тебя твой полковник не остановил? Меня вон хоть Мил осаживает, то одно на себя берет, то другое, сама видишь.

Вотжеч действительно иногда чуть ли не силой отстранял Анежку Витановну от сложных и тяжелых работ. И Люджине, и ее маме, всю жизнь по дому все делавшим своими руками, это было донельзя странно.

— Да он пытался, — улыбнулась Дробжек. — Но я бы дома с тоски взвыла.

— Нашла бы, чем заняться, — проворчала мама. — Тут находишь и там нашла бы. А сейчас отдыхай, отдыхай. Одна радость, что теперь знаешь, что нельзя после родов на работу вылетать. А то знаю я тебя, ребенка бы с собой в ваше это Управление таскала и сиськой на совещаниях кормила.

Люджина засмеялась легко-легко и обняла маму.

То, что она восстанавливалась, было понятно и потому, что стали появляться мысли куда-то выбраться: хотя бы в районный центр, посмотреть в магазине бутылочки и погремушки. И поэтому приглашение герцога Кембритча-Залесского осмотреть поместье Волынское, которое вместе с баронским титулом отец хотел ей отдать, она приняла.

К мысли о том, что ей, лично ей может принадлежать целое поместье с несколькими деревнями и городками вокруг, Дробжек относилась настороженно. Но пообщаться с отцом Люджине было интересно — она как психолог прекрасно отдавала себе в этом отчет.

Она постепенно приучала себя называть Кембритча «отцом», потому что не видела смысла устраивать драму. Драмы в ее жизни хватало и так. Она бы и на скорое признание согласилась, если бы не предстоящая публичность и то, что ей хотелось понять, не упустил ли Игорь что-то в своем досье, не будет ли цена за согласие слишком высокой.

Люджина уже поднялась из-за стола, чтобы прикрыть окно и идти спать, когда почтовый телепорт снова тренькнул.

«Посылаю тебе кусочек моря. Обязательно поедем осенью на Маль-Серену уже с сыном. Спокойной ночи».

Записка была приклеена к небольшой картине — пляж с белыми домиками, лазурное-солнечное море, кораблик и стайка дельфинов вдали. Дробжек посмотрела на картину, улыбнулась — и не легла спать, пока не нашла молоток и гвоздь и не повесила свой кусочек моря над кроватью так, чтобы могла смотреть на него, засыпая.

Поместье Волынское оказалось небольшим светло-желтым двухэтажным особняком с колоннами, обрамляющими двустворчатые входные двери, увитым диким виноградом. Очень уютным казался этот дом, как и яблочный сад вокруг с потемневшими от времени беседками, в одной из которых остался ждать перенесший Люджину сюда маг. Здесь было жарко — и еще бы, баронство на Юге от Иоаннесбурга находилось примерно на том же расстоянии, что и хутор Анежки Витановны на Севере.

За аккуратной крышей поместья виднелась невысокая горная цепь.

— Ее здесь раньше не было, — объяснил лорд Кембритч-Залесский, — это остатки разрушенного стихийного духа земли. Около четырех километров до них, накрыло десятую часть земель баронства, но, слава богам, легло мимо столичного города. Местные уже называют эти горы Медведицей.

И правда, крайняя гора очертаниями была точь-в-точь как огромная медвежья голова с закрытыми глазами, а если приглядеться, можно было увидеть и расколотые лапы. Люджина стихийного духа пожалела — она уже слышала от коллег о том, как сражался он с иномирянским богом.

Лорд шагал вокруг дома с Люджиной важный, приноравливаясь к ее неторопливому шагу, поглядывал на ее живот — и затем осторожно предложил ей руку.

— Мне непривычно будет, — покачала она головой, и он не стал настаивать. А она поставила себе мысленный плюс.

— Поместье находилось в королевском управлении после пресечения титульной линии и продажи наследниками по дальней линии государству, — вещал отец. — Дом в хорошем состоянии, мебель нужно подновить, но я этим займусь вне зависимости от того, согласишься ты принять титул или нет. Тебе нравится здесь? Мы сейчас зайдем внутрь, посмотрим. Слуг тут, конечно, нет, только сторож, но, если ты решишь жить тут, я найму.

— Мне нравится, но мне ближе Север, — проговорила Люджина деликатно.

Кембритч тут же сделал стойку, оживился.

— Ты хочешь, чтобы я купил тебе поместье на Севере? Это будет непросто, но, кажется, Бжажич влез в долги и еще до войны продавал… Но подумай, здесь куда теплее, чем даже в столице, детям тут будет хорошо зимой.

Люджина невольно улыбнулась. Все-таки насколько они из разных миров. Но похоже, что он действительно обеспокоен своим долгом перед ней как дочерью.

Она остановилась, повернулась к отцу.

— Нет, не надо ничего покупать, — попросила она. — Да и в общем… вы должны знать, что я буду с вами общаться и без этого, без титула и поместья, лорд Кембритч. Меня тоже не надо покупать. Я рада, действительно рада, что вы меня нашли, и мне достаточно просто общаться. А титул… Вы же понимаете, я не знаю, что с этим делать.

— Титул дает много преимуществ, — без обиняков сказал его светлость. — Да, ты упорством и верной службой короне добилась многого, Люджина, и я горжусь тобой.