Ты спрашивала совет: я рекомендую тебе все-таки пойти ему навстречу. Это не отменит того, что твои детские годы прошли без отца, но титул и капитал, которые он предлагает, для таких людей как он и есть выражение заботы. Я понимаю, что тебе это не нужно, ты живешь в сфере совсем иных интересов, но подумай вот о чем: у тебя ярко выражено стремление к спасению других, и капитал позволит тебе основать свой благотворительный фонд и работать в нем, например, если тебе когда-нибудь надоест служба в Зеленом Крыле.

И лучше бы действительно все осуществить в течение месяца-двух, как можно скорее, пока еще люди переживают последствия войны. Чем скорее, тем безразличнее отнесутся к новости и тем меньше публичности и внимания вам с мамой достанется…'

Игорь, после того, как подал заявление об увольнении, не сразу вернулся домой — он заехал сначала в магазин, а затем, с гостинцами — еще к их с Люджиной старичкам, проведать Тамару Марковну. Здесь уже давно был свет, пятиэтажные дома утопали в зелени душистых лип, и жители домов, сидящие на лавочках в теньке, приветствовали Игоря уже как родного.

Тамара Марковна, бодрая и веселенькая, обнаружилась медленно спускающейся с подружкой-бабушкой по лестнице. Увидела Игоря, охнула. Расспросила обо всем на свете, позвала на чай, а после отказа, спохватившись, поднялась с Игорем обратно до своей квартиры и вручила Стрелковскому вязаного мишку размером со щенка. В юбочке.

— Уж передайте Люджине, как увидите, Игорь Иванович. Тут на юбочке обереги для рожениц, ей же скоро уже, да?

Игорь хотел было сказать, что Люджина себе уже навязала с десяток игрушек, но посмотрел на доброе морщинистое лицо бабушки и не стал.

— Обязательно передам, — пообещал он. Спустился к машине, раздал пакеты с нехитрыми гостинцами — пряники, чай, колбаса, сыр, масло и сгущенное молоко, — попрощался и уехал.

Неделю назад.

'Игорь, привет. Отец написал мне с просьбой о встрече: от него должен Зеркалом прийти маг и перенести меня в поместье Волынское. Я все еще думаю по поводу признания, поэтому согласилась: мы вживую общались с ним всего один раз, этого мало, чтобы понять, что он за человек. Он старается не давить, но в каждом письме так или иначе поднимает эту тему. Разумом я понимаю, что объективных причин отказываться нет, но меня тормозит то, что мои когнитивные способности к концу беременности сильно снизились, и я не уверена, что объективно оцениваю все последствия.

Мне сейчас не хочется ничего решать, более того, это требует от меня усилий, и поэтому я попросила отложить мой ответ на месяц. Возможно, это тоже неразумно, но мне так хорошо тут и совсем не хочется решать серьезные вопросы или контактировать с большим миром.

Я тут задумалась, что, получается, у меня отчество Джоновна? Сложно это — когда у тебя всю жизнь не было отчества. Хорошо, что у нашего ребенка отец есть. Хотя с мамой мне было хорошо, правда.

Я только купаюсь и ем ягоды, которые мне собирают дети. Я уже наклоняться не могу, поэтому плаваю, гуляю и сплю.

Стройка вокруг идет вовсю, наш хутор разрастается. От отца пришли материалы и несколько дней подряд их разбирали по соседним деревням, у нас было очень людно. К нам дошли еще несколько семей маминых партизан — будут тоже строиться недалеко, у леса. Также у соседей внезапно появилась пара отдыхающих, которые по удивительному совпадению захотели отдыхать именно на нашем озере и оказались врачом и акушеркой.

Спасибо тебе за заботу. Я не думаю, что они понадобятся — я же виталист, почувствую, когда пора в роддом, да и до Лесовины, если не решусь вернуться в Иоаннесбург, успею добраться. Но понимаю, мало ли что.'

'Люджина, здравствуй. Я прекрасно знаю, что ты можешь и всегда могла позаботиться о себе сама. Но ты сейчас не одна. Я все равно с тобой, я беспокоюсь о тебе, ты дорога мне, и мне хочется прикрыть тебе спину, как ты всегда прикрывала мою. Извини, что сделал это тайно — но если бы я спросил, ты бы однозначно отказалась.

Я бы уже сейчас приехал уговаривать тебя вернуться, если бы не понимал, что тебе нужно подышать и побыть без меня. Мне тяжело это дается, поверь.

И, заметь, я не поселил рядом с тобой пару психотерапевт-психиатр, хотя мысль такая у меня, признаюсь, была. Я даже легенду составил — они бы были рыбаками, сдружились бы с тобой на ниве ловли рыбы, и проводили задушевные беседы, сидя с тобой в лодке на рассвете с удочкой.

Мне не хочется возвращаться домой, когда там нет тебя. Наша повариха прекрасно готовит, но я скучаю по твоим пирожкам.

Я скучаю по тебе.

И если ты решишь жить без меня — знай, что я тебя не отпущу.

Помнишь, ты когда-то обещала быть со мной столько, сколько ты будешь мне нужна?

Ты мне очень нужна, Люджина'.

'Знаешь… возможно, я бы даже уже смогла найти силы поговорить со специалистом о том, что со мной. Хотя, наверное, это мне уже не нужно. Я уже не просыпалась от кошмаров. И страх за ребенка отступил, потому что здесь очень спокойно. И мама рядом.

Я слышу иногда, как она молится богине обо мне и нашем сыне.

Боюсь только одного — что в городе кошмары вернутся.

Я тоже скучаю по тебе, Игорь'.

Конец июля

Люджина Дробжек дописала очередное письмо Игорю и положила его в почтовый телепорт. На улице было еще светло несмотря на то, что часы показывали около десяти вечера: белые ночи отступали медленно, и до сих пор с разных сторон озера раздавалось деликатное постукивание молотков и редкие взвизгивания бензопил. Мужики торопились строиться, использовали доступный свет, потому что скоро Север ухнет в дождливую осень, а там и ранняя темнота упадет. Нужно до этого поднять стены, поставить печь, крышу и окна, а там уже, защищенными от дождей, делать внутреннюю отделку дома.

Удивительно, каким центром притяжения стала мама Анежка, что столько народу решило жить к ней поближе. Мама иногда рассказывала о времени, когда она была в партизанах — и сколько людей мимо нее прошло, сколько судеб за это короткое время! Часть из них и приехали сюда, к своим. Потому что там, в лесу, в стычках против иномирян, все стали родными. Даже пустовавшая много десятков лет часовня у хутора вдруг обзавелась молодым священнослужителем — с одним из мужчин приехал племянник, получавший сан в Храме Всех Богов в Великой Лесовине, да так и остался. И работал на стройке наравне со всеми, и еще и службы проводить успевал, и часовню подновлять.

Анежка Витановна исправно кормила несколько семей и почти полтора десятка мужчин, пока они строили дома, в которые к зиме перевезут семьи. У кого они остались.

Своих продуктов, конечно же, не хватило бы, но что-то добывали мужики — рыбу, мясо, грибы, — что-то слал Игорь и теперь уже Кембритч, с которым мама ворчливо-сентиментально смирилась и даже скупо хвалила за помощь, что-то привозили районные власти. Хорошо еще, что и королева Василина разрешила потерявшим жилье строиться там, где им приглянется земля, если она свободна и принадлежит государству. Так что тихий хутор на две семьи превращался в крепкую такую деревню, в которой все друг другу помогали. Да и могло ли быть иначе? Все понимали, что и они могли остаться без дома. А людей подлых и злобных Север выживал.

Воздух из открытых окон тек влажноватый, прохладный после ливня: заканчивался сезон Красного Воина, и казалось, что он, словно и не жил с женой эти два месяца, торопился добрать ее любви, чтобы пережить следующие десять. Снова гремели грозы, а пузатые черные тучи по несколько раз в день поливали то крыши домов, то озеро, то леса вокруг, и грибы перли с невиданной силой. Люджина с детьми ходили в лес и возвращались с полными корзинами, а потом сидели и чистили, и сушили, и жарили с картошкой, и похлебки варили — словом, всем было, чем заняться.