Она неверяще подняла взгляд, посмотрела в голубые глаза. Ладонь сама собой легла ему на грудь — и да, его сердце тоже билось быстро, нервно.

— Хочу засыпать и просыпаться с тобой, — продолжал он. — Растить детей. Любить тебя столько, сколько отпущено нам богами. Ты прекрасная, отважная, яркая, сильная, добрая и самоотверженная. Второй такой нет на Туре. И я чертовски благодарен Тандаджи, что он нашел мне в напарницы именно тебя. Мне страшно вспомнить, в какой тьме я пребывал до этого. И ты, именно ты, вступила в сражение с этой тьмой и победила.

— Почему ты не сказал мне этого раньше? — спросила она тяжело.

— Потому что я не понимал, кто ты для меня, пока не остался без тебя, — ответил он. — Ты чуть не погибла — и я был в ужасе, но все еще не понимал. А потом ты уехала. Знаешь, как я скучал по твоему голосу, и улыбке, и твоим пирожкам, и груди, и запаху? Оказалось, что я безумно люблю заниматься с тобой любовью и наблюдать, как ты спишь, и я не мог заснуть один в нашей постели, потому что мне не хватало тебя. А потом появился твой отец… и я подумал, что он начнет подыскивать тебе лояльного аристократического мужа… и понял, что не готов тебя отдать. Ты простишь меня за то, что я так долго понимал это, Люджина?

Она погладила его по щеке.

— А если я не смогу вернуться в Иоаннесбург?

— Я уволился, — сообщил он и чему-то улыбнулся. — И останусь тут с тобой. Хотя Тандаджи и утверждает, что я должен манипуляцией склонить тебя к возвращению, но я не буду это делать. Твое спокойствие мне дороже моей карьеры.

— Ох уж этот Тандаджи, — пробормотала она с пониманием. — Но ты здесь заскучаешь, Игорь. Можно же ходить туда-сюда Зеркалом. Или… я ведь дала согласие отцу и теперь богатая невеста, — Люджина усмехнулась, — можно и телепорт поставить тут.

— Мы решим это потом, — пообещал он. — Так что скажешь, Люда? Примешь меня? И выйдешь за меня замуж? — и он достал из кармана два тонких, красивых-красивых брачных браслета из белого золота. С орнаментом, с летящими парой птицами, с тремя волнистыми линиями — знаками любви, богини любви.

Люджина стояла рядом с Игорем в красноватой дымке, и смотрела на него. И так ей и страшно, и хорошо было в этот момент, что приходилось кусать губы, чтобы они не тряслись.

— Я тоже люблю тебя, — наконец проговорила она. — И да, я стану твоей женой. Теперь стану, Игорь.

И капитан Люджина Дробжек потянулась и первая поцеловала мужчину, который, сам того не зная, сделал ее той, кто она есть.

Анежка Витановна споро загоняла детей в баню — ополоснуться сначала девочкам, потом мальчикам перед перекусом на ночь, — когда Люджина за руку с Игорем вошли в дом. Повернулась к ним, держа в руках полотенце, повесила его на плечо, скрестила руки на груди.

— Почтенная Анежка Витановна, — сказал Игорь, — мы с Люджиной решили пожениться.

— Когда? — скептически осведомилась она.

— Да вот хоть завтра, — со смешком откликнулся он и покосился на Люджину. — А вообще как Люджина решит.

— Завтра хорошо, — спокойно подтвердила Дробжек-младшая.

— Завтра, — проворчала она, — завтра. Торопыги какие… — тут ее взгляд остановился на животе Люджины, и она поправилась, — а раньше никак было?

— Да вот никак, дражайшая будущая теща, — покаялся Стрелковский весело. — Так что, отдадите за меня свою дочку?

Анежка Витановна все с тем же скепсисом осмотрела его. И вздохнула.

— Отдам, конечно, — ответила она и промокнула полотенцем уголок глаза. — Ей же все равно же ж никто кроме тебя не нужен. Ох, ну идите вы, я вас обниму, обниму, — и она раскрыла объятия. Дети вокруг пищали и радовались. — Ну вот что, — сказала мама Анежка, когда все наобнимались. — Сейчас все помоемся и за чаем под ночь все обсудим. Завтра, эх. Ну пусть завтра. Тоже дело, тоже…

Обряд прошел в дряхленькой, но удивительно светлой часовне. Анежка Витановна за вечер переделала одно из своих старых платьев в свадебный синий сарафан, нашла, выстирала и высушила белую сорочку с пышными рукавами. Дети сплели венок — так что Люджина была настоящей невестой. И улыбалась, и переживала, как положено невесте, и есть ничего не могла, пока мама силой не заставила съесть пирога и молока.

— А то в обморок там упадешь, — бурчала она, — а зачем нам обморок?

Милослав с раннего утра помог приготовить часовню и угощение. И Люджина радовалась, видя, как мама теплеет и мягчеет, глядя, как хлопочет он по хозяйству, как без слов берет на себя нужные дела, радовалась за нее больше, чем за себя.

Игорь надел форму, и в часовне крепко держал свою женщину за руку. И не было в его душе больше ни сомнений, ни вины — а в сердце хватит места и для памяти, и для живой любимой женщины рядом.

Кроме них, в часовне были только мама Анежка с Милославом и дети. Соседи и мужчины готовили столы. Кембритчу решили сообщить постфактум.

— А то наведет тут суеты, — проворчала мама.

Браслет Игорь после слов священника «обменяйтесь браслетами перед ликом Синей богини, чтобы была она свидетельницей ваших клятв и любви», надевал Люджине уверенной рукой.

— Почему птицы? — прошептала Люджина. Она выглядела спокойной, но на щеках цвел румянец и синие глаза блестели. И в пышном венке на коротких еще темных волосах, в синем сарафане, который струился поверх живота, она была невероятно красива. Лицо ее от беременности стало мягче, губы опухли, глаза были сонными — сильная женщина, которая умеет быть нежной и любящей.

— Потому что теперь мы летим вдвоем, — ответил он тихо.

И, подождав, пока она застегнет на его запястье тяжеловатый браслет, Игорь склонился к ней и поцеловал ее так нежно, как мог.

Теперь он не будет один. И она не будет одна. И у них обязательно родятся еще дети — потому что ему очень, очень хочется много детей от этой женщины.

— Может и мы с тобой поженимся, а, Анеженька? — неслышно спросил Милослав Вотжеч у непривычно растроганной Анежки Витановны.

— Выдумал тоже, — мягко ответила мама Анежка, слезящимися глазами наблюдая за детьми. За дочерью — которая будто в тумане пребывала, но видно было, как глубоко она потрясена и счастлива.

Они вышли первыми, встали у дверей, ожидая молодоженов, чтобы с удовольствием осыпать их пшеном и цветами — на сытую и красивую жизнь. А на хуторе их ждал праздничный обед, после которого все вернулись к работе. И Игорь пошел помощником к Милославу.

Праздники праздниками — а близкую осень никто не отменял.

Джон Кембритч получил известие о свадьбе дочери почтовым телепортом — и, обдумав все, принялся писать ответ. Упрекать, что его не поставили в известность, не стал — лорд бы не занял такой пост, если бы не умел промолчать, когда нужно. И не вывернуть ситуацию в нужную сторону.

'Люджина, прими мои поздравления и передавай поздравления супругу. Конечно же, в ближайшие дни к вам прибудет посыльный с подарками от меня.

Раз меня не было на твоей свадьбе, надеюсь, ты согласишься, чтобы я уже после рождения ребенка, когда ты будешь в силах, приказал организовать прием в твою честь: дабы представить тебя обществу как свою дочь и отпраздновать вашу свадьбу. Обещаю, что все пройдет максимально комфортно для тебя. Даже если вы со Стрелковским появитесь всего на час, этого будет достаточно.

Прими мои наилучшие пожелания: Стрелковский — хорошая партия. Будь счастлива'.

Тридцатое июля, суббота

Майло Тандаджи, получив вечером выходного дня сообщение от Игоря о случившейся свадьбе, поднял глаза к небу и с выражением крайней удовлетворенности и от всей души поблагодарил духа Иниру за то, что теперь друг, коллега и учитель напрочь привязан к жизни. Тандаджи все равно оставался Игорю должен, крепко должен, и долг этот невозможно отдать — но спасибо всем духам, что они дали возможность хоть как-то отплатить за то, что когда-то Стрелковский подарил Тандаджи и его семье новую жизнь.