Леди Лотта встретилась с Люком взглядом, и они усмехнулись друг другу, словно понимая, о чем думает другой. Хорошо, когда дела в семье решаются в мире, с любовью и уважением друг к другу. И хорошо, когда есть в семье тот — или та — кто поддерживает этот мир.

Даже если окружающие этого не замечают.

Семейное кладбище Рудлогов ранним июльским утром выглядело удивительно мирно и жизнеутверждающе: шелестели пышные деревья, золото оград, орнаментов и соколов, украшающих двери и крыши усыпальниц, блестело на солнце, то и дело игриво появляющемся среди легких облачков. Кое-где мелькали огненные бабочки-искрянки: во время войны огнедухов во дворце и вокруг стало много, некоторые даже перебрались жить к сильным красным аристократам. Духов побаивались — все-таки огненные, одно прикосновение — и руки у тебя нет, но королева Василина строго запретила им приближаться к людям, не защищенным красной кровью.

Игорь Стрелковский шел по кладбищу медленно, задумчиво, и листья алой розы, что он нес в руке, едва заметно трепетали от ветерка.

Но, не дойдя до могилы Ирины, он остановился. Несмотря на раннее время, вокруг памятного камня сновали рабочие, вбивая в землю колышки-разметку, а на скамейке сидел Святослав Федорович, что-то живо объясняющий бригадиру.

— Все же дорисовали, Святослав Федорович? — спросил Игорь, подойдя ближе.

Бывший принц-консорт, ныне официально носящий титул вдовствующий принц, обернулся, встал и с приязнью протянул единственную руку для рукопожатия. Он выглядел улыбчивым и будто помолодевшим — вот что творит гармоничная земля Йеллоувиня.

— Здравствуйте, Игорь Иванович, — проговорил он. — Да, дорисовал и доволен. Хотите взглянуть?

Волков протянул планшет с рисунком — памятник был изображен в несколько проекций, со всех сторон. Игорь смотрел на прекрасное лицо, на платье, так похожее на то, в котором они танцевали на последнем балу, на плащ-крылья, и улыбался.

— Это будет прекрасно, Святослав Федорович, — он заставил себя отдать планшет. — Это то, что нужно.

— Дочерям тоже нравится, — улыбнулся Святослав. — Вы навестить? — он кивнул на розу в руке Игоря.

Рабочие к разговору не прислушивались, но бригадир как-то понятливо отослал их подальше, и они в нескольких метрах за могилой деловито и очень живо делали свое дело: стучали молоты, подвозились на маленьких погрузчиках белые каменные блоки для основания усыпальницы.

— Василина сказала, что не хочет переносить ее тело в саркофаг. Не хочет тревожить мать, — пояснил Святослав Федорович. — Поэтому в усыпальнице внутри будет мраморное надгробие с золотым тиснением, а на стенах — барельефы с основными событиями в жизни. А вокруг, — он снова посмотрел на цветок в руке Игоря, — высадим шиповник и розы.

Игорь Иванович ничего не ответил — он смотрел на камень, ныне стоящий на могиле Ирины. Скоро и его не будет. Подошел, положил цветок у камня.

— Я ведь надеюсь скоро жениться, Святослав Федорович, — сказал он, не поворачивая головы.

Тот помолчал.

Бригадир, окинув собеседников многоопытным взглядом, зычно крикнул «Перекур!», и рабочие потянулись к выходу с кладбища.

— Все правильно, Игорь Иванович, — наконец, сказал Святослав. — Жизнь продолжается.

— А вы? — так же глядя на камень, поинтересовался Игорь.

— А я люблю свою жену, — мягко ответил Святослав Федорович. — Но я не знаю, как обернется жизнь. Не думаете ли вы, что я сужу вас?

— Хорошо, — с трудом вытолкнул Стрелковский и наконец-то посмотрел на Святослава, — что хотя бы кто-то остался верен ей.

— А вот тут вы неправы, Игорь Иванович, — неожиданно жестко ответил бывший принц-консорт. Подошел к Игорю и встал рядом, тоже задержав взгляд на могильном камне. — Мы все верны ей так или иначе. С чего вы взяли, что верность можно проявлять только ограждая себя от любых чувств? Ирине сейчас наши чувства ни к чему. Верность — это дела, а не слова. Вы служите стране, которой она отдала жизнь, защищали Полину, и это есть верность. Я помогаю нашим детям, стараюсь дать им то, что они потеряли со смертью матери — и это тоже верность. Минкен трудится на посту премьера, хотя он с Ириной встречался дай боги несколько раз — но это тоже его верность.

— Вы понимаете, о чем я, — тяжело отозвался Игорь Иванович.

Солнце, словно в насмешку, светило ласково и ярко, и птицы пели так светло, будто и не о смерти тут шла речь. Сильно пахло разогретым камнем, травой и землей.

— Знаете, — Святослав Федорович вдруг понизил голос, — почему мне не нужна другая женщина? Потому что Ирина была не единственной моей любовью. Я всю жизнь влюблен в искусство, в рисунок, в архитектуру, я испытываю высочайшее наслаждение, когда творю. Как думаете, не предательство ли, что после смерти Ирины я смею рисовать? А еще я люблю наших детей. Всех шестерых, хотя по крови я отец только одной. В моей жизни, Игорь Иванович, и без Ирины много любви. А у вас?

— Это совсем иное, — пробормотал Игорь Иванович.

Святослав усмехнулся.

— Вы сами построили себе тюрьму и не хотите посмотреть на свет. Послушайте меня, я ведь не слепой, я все понимаю, и я многое видел и осознавал… Но Ирину нельзя было не любить, ей нельзя было не восхищаться, и может кто-то посчитает меня безумцем, но мне тепло оттого, что мы с вами понимаем, как это было — любить ее, — он говорил с неожиданной для его обычной мягкости и спокойствия горячностью. — Что есть тот, с кем можно это вспомнить. И поэтому мне не все равно. Почему вы считаете, что любовь может быть только одна, почему считаете все остальное предательством? Возможно, — он усмехнулся, — вам станет легче, если я скажу, что точно знаю — Ирина любила меня. В ее чувствах ко мне не было пылкой страсти, но мы любили друг друга как близкие, родные люди, и мы делали все, чтобы другой был спокоен, здоров, счастлив. Понимаете? Мы были так близки, что никакие ее… — Он покосился на рабочих, которые курили далеко, за оградой, и все же выбрал нейтральное слово, — … особенности не могли эту близость сломать. И если она позволяла себе… любить не вас одного, то, может, и вы себе это позволите? Если вам нужно моральное оправдание?

— Нет, — ответил Игорь. — Не нужно. Наверное, я так долго не могу все это отпустить, ваше королевское высочество, потому что виноват, потому что не смог ее защитить.

— Я ведь был там и все помню, — проговорил Святослав. — И тоже не смог, Игорь. Но сейчас… сейчас ведь, когда прошла война, когда вернулся Жрец, ведь ясно, что мы бы и не смогли? Что все это было божественной задумкой, не так ли — а, значит, не было вариантов ей остаться живой? — Он склонился и погладил могильный камень. — Знаете, в чем я нахожу утешение, полковник? В том, что пока мы здесь льем по ней слезы, она уже, возможно, давно переродилась и сейчас мальчишкой или девчонкой бегает где-нибудь в Бермонте или на Маль-Серене. У нее любящая семья, она или он вырастет, найдет супруга, родит детей… у нее своя жизнь, а у нас своя, Игорь.

Игорь невольно улыбнулся.

— Или, может, — продолжил Волков, тоже улыбаясь, — она все еще отдыхает в загробном мире под крылом у Черного Жреца. А когда придет время, родится у кого-то из наших с ней девочек. Или, чем боги не шутят, у вас с вашей супругой, Игорь Иванович, и вы сможете продолжать любить ее, но уже ребенком?

— Мы об этом никогда не узнаем, Святослав Федорович, — ответил Игорь. Но на душе стало тепло и светло.

Святослав нерешительно положил ему руку на плечо. Похлопал.

— Приходите сюда, когда будет открытие памятника, — сказал он. — И вообще, приходите. Но не часто. Ирина ушла и нам ее не нагнать. Она уже на следующей станции, Игорь Иванович. А мы должны обживать эту.

Игорь отступил — рука Святослава соскользнула с плеча, — и поклонился.

— Вы достойный человек, Святослав Федорович, — сказал он с приязнью. — Спасибо вам. И я уверен, что Ирина любила вас. Вас, знаете ли, тоже невозможно не любить.

Бывший принц-консорт растерянно моргнул, глаза повлажнели. А Игорь наклонился к могильному камню и поцеловал его — теплый, нагретый солнцем. И пошел к выходу из кладбища, не оглядываясь.