— Просто в мире есть много нужного, кроме одежды и еды, — старалась серьезно объяснять Алина, — а деньги — это общее средство обмена. Может, тебе нужна обувь, а у тебя есть три тыквы. Но тому, кто шьет обувь, не нужны тыквы. Тыквы нужны тому, кто шьет одежду, но обувнику и одежда не нужна. И чтобы не бегать менять, придумали деньги.
Медейра качала головой. Писать она умела на языке тимавеш, считала как-то особо, но складывать и вычитать, делить и умножать умела, но в целом, конечно, ей и ее спутникам нужно было образование. Хотя бы базовое.
— Да, — сказала неши наконец, — чем больше я тут живу, тем больше понимаю, как долго мне придется все узнавать. Я и мои соплеменники останемся в этом городе на столько декад, на сколько нужно, чтобы выучиться тому, что у вас знают дети. И чтобы читать ваши книги. Четери сказал, там много мудрости и можно многое узнать, даже не путешествуя.
— Все так, — согласилась Алина, улыбаясь.
Восторженная, иногда изумленная, очень наивная и при этом быстро схватывающая правила чужого мира Медейра казалась ей удивительно похожей на себя. И Алина даже слегка завидовала ей — представляя себя на ее месте и то, сколько ей предстоит узнать. И поэтому она пообещала себе заглядывать к Медейре, Меде, как стала называть она ее, так часто, как возможно, где бы она ни оказалась в своем путешествии, и помогать ей. А, может, ей тоже стоит с ней поездить по миру — пока она крепнет? И отвлечься, и помочь ей, и проще будет ждать, когда наберутся силы для возвращения Макса… если это вообще возможно.
А еще ей хотелось познакомить с Медейрой Матвея — Алина знала, что друг сделал для Четери артефакт, позволяющий тому читать письма, и надеялась, что он сможет сделать что-то, что позволит отряду тимавеш поскорее выучить язык.
Языковые амулеты-переводчики, позволяющие понимать любой язык и самим говорить на любом, существовали давно, а вот что-то для быстрого изучения языка Алина вспомнить не могла. Вроде бы у Макса была запатентованная настойка, кратковременно улучшающая память, которую использовали спецслужбы, но он не успел запустить ее в массовое производство, а осмотр его лаборатории ничего не дал. И придворный маг дома Рудлог, Зигфрид, который на удивление стал выглядеть жизнерадостнее и здоровее после того, как дворец чуть не раздавили иномирянский бог и туринский великий дух земли, покачал головой на вопрос, есть ли что-то для скорейшего изучения языков, и посоветовал обратиться к Тандаджи, потому что такие настойки использовались для спецслужб. А Тандаджи, в свою очередь, суховато объяснил, что не может рискнуть и выдать настойки, потому что неизвестно, как они подействуют на иномирян, а если принесут вред, то как потом объяснять это иномирянской богине? Но пачку амулетов выдать согласился.
Однако уже Медейра, узнав об их действии, поблагодарила — и сказала, что пользоваться будет как можно меньше.
— Ведь мне потом возвращаться и учить наших людей вашему языку, — объяснила она. — Значит, надо учить самой. Поначалу всегда все трудно, — она улыбнулась, — зато потом легко.
Поэтому оставалось надеяться, что Матвей что-то придумает. Или у каменов спросить — Алина к ним и так захаживала по два раза на неделе.
Сейчас Матвей и Димка были заняты — но бои у Милокардер входили в завершающую фазу и даже по самым пессимистичным прикидкам на то, чтобы зачистить Юг от иномирян, оставалось не больше месяца.
После прогулки во дворец Алина вернулась, как и обещала, вовремя, переоделась в красное платье и села с Василиной, Марианом и племянниками в машину. Кортеж королевской семьи и высоких гостей прибыл к Храму Всех Богов, где уже собрались главы аристократических семей — и там началась служба, прославляющая Воина и его деяния.
Алина посмотрела на статую своего праотца и вновь попросила его помочь Четери. Для себя она во время службы ничего не потребовала. Она и так этим занималась каждый вечер.
Тафия, Четери
Плясала-буйствовала по всей Туре красная стихия, стихия воинов и ярых любовников, а Четери, Мастер Четери, уже три дня ощущал, как отзывается тело на ее ликование.
Все же Вечный Воин был первым Мастером, а драконы, пусть и считались детьми Целителя и Воды, несли в себе и малую долю красной стихии, той самой, что закрепила свойства их племени на века.
Обычно в эти дни города и поселения, кочевья и пастушьи поля Песков пахли жареным мясом и дымом. Закалывали барашка и жарили его всей улицей на вертеле, и, меняясь у огня, делали вашерми — нарезаное мясо с овощами и жирно-острым соусом, завернутое в лепешку, — для всех, и малых, и старых, и женщин, и мужчин. Верили, что в эти дни может спуститься Великий Кузнец к любому дому в любом обличье, и тот, кто не проявит уважение и гостеприимство, будут наказаны, а кто проявит — награждены.
Выходили в эти дни на охоту и охотники, и рыбаки — кто принесет добычу больше, тому весь год будет везти, а дети, рожденные в дни Воина, получали крепкое здоровье на всю жизнь и обязаны были в семь лет показаться ближайшему Мастеру — возьмет в обучение или нет? Мальчики, конечно, девочки просто считались счастливыми.
Четери почти всю жизнь, с самого начала обучения у Мастера Фери праздновал вместе со школой дни Вечного Воина. Проходили и службы, и игры, и показательные бои. И именно в день летнего солнцестояния после утренней короткой молитвы на плацу проходил бой того, кто претендует на звание Мастера, с Мастером школы.
Когда-то давно Чет в этот день стоял на полянке у школы напротив Мастера Фери, и тело его вибрировало от напряжения и счастья, и мир казался ярким и прекрасным, и ноздри дрожали от страстной любви к миру — боя он жаждал так сильно, что и сухощавый, широкоплечий, уже начавший седеть учитель улыбался с нежностью, глядя на него. Как он, Чет, улыбался потом, глядя перед боем на своих учеников Юнеди, Ити, Киноли.
Последние три дня Чет ложился и просыпался рядом со Светой, ощущая, как едва заметно начинает его тело реагировать на нее, как положено мужчине и мужу. К той ровной, благодарной, умиленной любви к ней, что он испытывал все это время, к любованию ею как матерью, когда дракон наблюдал, как она, средоточие виты и водяной стихии, кормит сияющего лазурью и серебром их сына, укутанного в фиолетовую ауру защитника, к жалости и заботе, когда он забирал у нее Марка, чтобы она, измученная ночными кормлениями, поспала, вдруг присоединилось пока едва уловимое томление, словно он был мальчишкой, только-только вступающим на путь созревания. Он не собирался трогать ее как муж сейчас, когда она вся была в ребенке, когда ее тело еще менялось после родов и от кормления, но руки, ранее ощущавшие только тепло и нежность, вдруг вспомнили, как же хороша и сладка его женщина, и он то дело теперь касался ее ладонями и губами, вдыхая запах молока и разгоряченной кожи. Привычного, упоительного жара страсти не наступало, но чувственность его, разгоряченная плясками красной стихии, вдруг стала оживать.
Света словно замирала, настороженно и тихо прижимаясь к нему в эти моменты, и только стук сердца выдавал, как она переживает и волнуется.
Она и Марк надежно привязывали его к миру, как и приходящая к нему сестра по оружию Алина, которую он обязан был снова сделать сильной, как и посланные богиней тимавеш с любознательной Медейрой, как и долг найти того, кто пойдет освобождать богиню на Лортах. Все это не могло вернуть Чету желание взять клинки и снова обучать Мастеров, но все это заставляло его жить.
Накануне он обнаружил себя в своей оружейной, любовно поглаживающим клинки, здоровающимся с ними, как с давними друзьями — он узнавал их наощупь, вспоминал их, улыбался им, слышал их зов взять в руки, вспомнить, каково это. И когда он это осознал, ушел. Чтобы не растравливать сердце и душу, почти уже привыкшие к нынешнему положению дел.
Три дня уже то и дело били за окнами барабаны, когда Мастера и те, кто занимался с ними, выходили на ритуальные бои в дворцовом парке, и Четери дергался, сжимая руки, чтобы не появились клинки, а тело вздрагивало и требовало быть там, а не здесь, в кабинете, за бумагами и насущными проблемами. Биться, хохотать с братьями по оружию и учениками, обливаться холодной водой, кланяться огню в кострах, охотиться драконом и впиваться зубами в убегающую добычу. А затем возвращаться домой и любить свою женщину, улыбаться и ласкать ее, щедрую и любящую.
