— Среди них были невинные, их сем…

— И? — прервал я. — Моих доводов это никак не отменяет.

— Ты мерзавец.

— Многие так говорят.

— …

Адель закрыла глаза и наклонила голову. Она не стала завершать свою фразу, но в этом не было необходимости:

«+3 Формальных балла!»

Благодарю.

Она всё ещё не считала меня хорошим человеком, даже близко, но уже перестала видеть во мне обыкновенного надменного ублюдка. Я пристально посмотрел на лицо Адели, её профиль; девушка разглядывала городской горизонт за ограждением балкона, как вдруг с другой стороны раздался немного неровный, постукивающий шаг. Мы одновременно повернулись.

— Доброе утро, я не помешал? Обычно я сижу на этом месте. Нет, нет, не нужно вставать. Я вовсе не против компании.

Никто из нас вставать не собирался, но он, казалось, этого не замечал, благожелательно помахивая свободной рукой, в то время как другой удерживал деревянную трость.

Это был мужчина примерно сорока лет. На нём был длинный, расстёгнутый зелёный камзол с высоким воротником, который накрывал его серые скулы. Его длинные волнистые волосы были немного неряшливыми, тогда как козлиная бородка напротив казалась предельно ухоженной. Глаза его были зелёного болотного цвета; они обладали странной, дурманящей силой — если слишком долго в них смотреть, начинала кружиться голова.

Адель прищурилась, когда увидела этого человека. Не узнать его было невозможно:

— Габриэль Перигон-старший. К вашим услугам, — представился имперский канцлер.

— Габриэль Перигон-старший. К вашим услугам, — представился имперский канцлер. — А вы, я так полагаю, международные наблюдатели из Академии Лапласа? Рошель рассказывал о вас… Вернее, Его Высочество Рошель рассказывал о вас. Иногда я теряюсь в титулах. Они бывают такими запутанными, такими изменчивыми… Например, вы, господин Савин, не против, если я буду называть вас «господином»?

— Не против, — ответил я сухо.

— Премного благодарен, — улыбнулся канцлер.

— Вы пришли поговорить о деле Руссо? — резко спросила Адель.

— Нет, а почему вы спрашиваете? — с почти не наигранным удивлением спросил канцлер.

— Ла Труа нам всё рассказал. И мы расскажем газетам о том, что вы планировали сделать, если он или его дочь окажется в опасности.

— Дочь — в смысле… мисс Руссо?

— Нет.

— У него есть другая? — удивился канцлер.

Взгляд Адели стал ещё более суровым и враждебным. Такие люди ей совершенно не нравились.

— Мне кажется, — заметил Перигон, присаживаясь за наш столик, — между нами возникло определённое недопонимание. Я счастлив, что Жак, мой добрый, старый друг, обрёл свободу. Для меня это праздник. Хотя, конечно, в несколько меньшей степени, чем для него.

— Тогда зачем вы пытались лишить его свободы?

— Потому что в этом заключается мой долг.

— Долг?

— Как предводителя моей фракции. Как правителя, пускай и относительного, моего государства. Вы играете в шахматы, мисс де ла Крус? Невозможно выиграть партию, не потеряв нескольких фигур.

— Речь не об играх, а о людях, — повысила голос Адель.

— Именно так, — неожиданно согласился Перигон. — От результатов нашей партии зависят миллионы жизней. В столице. В Империи. В Федерации. По всему миру. Разве можно в таких обстоятельствах позволить себе играть вполсилы? Смерть одного человека — трагедия, смерть миллионов — статистика. Именно так думает, а если не думает, то чувствует обыватель. Однако в делах государственной важности мы обязаны придерживаться иной точки зрения. Жизнь единственного человека — незначительная жертва, когда речь идёт о судьбе миллионов. Думаю, ваш отец согласился бы со мной, — заметил Перигон.

Адель, которая замешкалась уже на первой половине его аргумента, после упоминания своего отца совсем замолчала.

— Я не согласен, — заявил я.

Адель и Перигон оба посмотрели на меня.

— Почему же? — спросил канцлер.

— Жизнь дворянина стоит намного больше, чем миллион плебеев.

Адель цокнулы языком и отвернулась.

— Резонный аргумент, с которым я, правда, не могу согласится, — сказал Перигон.

На этом можно было бы и закончить, но мне никогда не нравились доводы Перигона. Ни в игре, ни на форумах, где встречалось немало людей, оправдывающих эти и последующие его действия. Поэтому…

— … Это во-первых. А во-вторых — шахматная партия заканчивается, когда теряют короля.

— Дворянина в вашем понимании? Или императора? — поинтересовался Перигон.

— Ни то ни другое. Шахматный король не командует фигурами — это делает игрок. И сам по себе он значимой фигурой не является. Скорее это… символ.

— Символ власти, верно, — кивнул Перигон.

— В том случае, который вы описали, — символ человека.

Адель удивлённо посмотрела на меня.

— Единственный человек и правда ничего не стоит на фоне миллиона. Но за каждым человеком стоит сама идея человека. Государство состоит не из сухих «миллионов», а из людей. Поэтому, когда мы принижаем человека, приносим его в жертву и попираем его права, нужно понимать: тем самым мы ставим под вопрос ценность всех остальных людей — мы ставим под вопрос ценность человека как идеи. Вы заявили, будто люди ошибаются, когда плачут из-за единственной жертвы, в то время как страдают миллионы.

— Я не говорил, что они ошибаются.

— Правильно, потому что это не так, — согласился я, сложив руки на груди. — Люди не видят в других людях «единицы». Они видят в них себя. И когда мы пренебрегаем этими «частностями», мы посягаем на саму идею, которая намного важнее, чем миллионы — прошлые, настоящие и будущие… Особенно если под частностью мы подразумеваем дворянина, конечно, — добавил я в конце, поняв, что зашёл в своих рассуждениях слишком далеко.

Бывает. В своё время я потратил немало часов на споры о мотивации героев и злодеев — вот и увлёкся.

Придя в себя, я быстро окинул взглядом собеседников. Адель видимо задумалась. Надеюсь она не заметила, что эти доводы шли наперекор тем, которые я использовал, чтобы оправдать убийство солдат ТОА. Впрочем, она всегда может подумать, что я софист, который готов менять свою точку зрения, лишь бы спорить и выиграть споры. Перигон смотрел на меня с прежней улыбкой, но в его глазах появились новые, более глубокие и внимательные нотки.

— Интересная точка зрения, господин Савин.

— Благодарю.

— Позвольте узнать, что об этом думает ваш отец?

— Мы с ним в последнее время не разговариваем.

— Понимаю. Понимаю и прошу прощения — у меня срочные дела. К тому же не хотел бы отвлекать вас от десерта. Мороженое с ягодами?

— Почти. Ванильное, с кусочками горгонзолы с благородной голубой плесенью, — ответил я, зачерпывая десерт серебристой ложечкой и наслаждаясь приятным, нежным и в то же время пикантным и пахучим вкусом.

Перигон опешил — как и Адель. Оба посмотрели на меня, широко распахнув глаза.

— Мой любимый вкус, — сказал я, пожав плечами.

Не знал, что его подают в местном буфете. Повезло, повезло.

— В любом случае, приятно было с вами пообщаться. Надеюсь, у нас ещё будет шанс продолжить эту беседу. В том числе и с вами, мисс де ла Крус, — заявил Перигон, вставая и опираясь на трость.

Адель пришла в себя и кивнула. Затем она ещё некоторое время провожала взглядом Перигона, который, хромая, побрёл к выходу из кафетерия. Сперва её взгляд был сосредоточенным и напряжённым, но постепенно стал задумчивым.

— Я… его уже видела, — прошептала она сама себе.

— Его все видели, — хмыкнул я, зачерпывая очередную ложку.

А где именно — ты не вспомнишь до третьей игры…

…

…

Суд закончился, а значит, нам пора было возвращаться в Академию. Нас должны были забрать на следующий день в полдень — чему, однако, не суждено было случиться.

Когда мы вернулись во дворец, принц — у которого в тот день было множество дел и интервью — предложил устроить нам назавтра прощальную экскурсию по большому императорскому саду, где под воздействием кристаллов росли экзотические растения из различных ОКЗ.