Дальше говорю в перерывах между ложками супа:

— И что получается? У графа нет наследников, может так сложиться, что и не будет. Поэтому толковый и умный зять — несомненно, я такой, чтобы вы там ни думали — станет для него приемлемым выходом.

На мою похвалу самого себя Хендрик ожидаемо фыркает. Немедленно придираюсь:

— Что не так, брат? Да, я угодил в плен, но теперь с Фарканами у меня отличнейшие отношения, несмотря на общую вражду. Это тебя они на порог не пустят, а меня всегда будут рады видеть. Представь, вдруг отец сделает наследником не тебя, а меня? И тогда со временем два наших графства могут объединиться и стать герцогством.

У Хендрика отвисает челюсть, но отец, на мгновенье задумавшись и тряхнув головой, не даёт его в обиду:

— Что-то ты чересчур размечтался. У Фаркана ещё будут дети. Тебе там места не хватит. И не очень это хорошо, что ты с ними сдружился, — бурчит граф.

— Это замечательно, отец, — активно не соглашаюсь. — Со всех сторон. Во-первых, не надо ломать голову, кого посылать к ним на переговоры. Во-вторых, развития вражды не будет. В будущем году ты не сможешь снова захватить луг и собрать урожай. Потому что его не будет. Фаркан с самого начала лета устроит там пастбище.

— Уничтожит целебные растения, чтобы они никому не достались? — криво усмехается граф.

— Нет. Их там не будет. Мне кое-что удалось выяснить. Разумеется, Фаркан ничего мне не рассказывал, но обмолвился о том, что Цветочный луг больше не даст магических растений. Дело вот в чём, отец… — Тут ко мне стали напряжённо прислушиваться все. — Сразу предупреждаю, это мои догадки. Там слово, здесь слово. Предположительно, тайна луга — в могучем артефакте, природном или изделии какого-то мастера. Он либо сам копит энергию, либо его заряжают. И когда паводковые воды идут на луг, они набирают силу от артефакта и напитывают землю. Оттуда магическая энергия идёт в травы.

Доканчиваю суп, берусь за салат. Все терпеливо ждут.

— Фаркан поступит просто. Он выкопает артефакт и перенесёт его в другое место, подальше от границы владений. И всё. Ловить вам, отец, будет нечего.

Отец молчит вплоть до конца второго блюда. Затем разносит меня в пух и прах. Ну, пытается.

— А не могло ли так случится, сын, что тебя отпустили именно за тем, чтобы ты рассказал мне эту сказочку? А что? Разве не похоже на правду?

— Нет смысла, отец, — ага, пройми меня, мы эту легенду с Фарканом со всех сторон обмусолили. — Если твои люди могут не заметить, как изымают артефакт…

— Если он существует, — подливает масло в костёр сомнений Хендрик.

— То не заметить стадо коров, которое выпустят на луг в начале лета, ты не сможешь.

Все замолкают. Как раз мне хватает времени, чтобы добраться до десерта. Под конец темы делаю финт ушами:

— Возможно, ты прав, отец, и Фаркан очень тонко вложил мне такие мысли. Намеренно. Но тогда тебе тем более следует его бояться. Если он такое смог провернуть, то мало ли что он ещё может задумать. Зная его, уверен, что вас, отец, будут ждать неприятные сюрпризы, когда вы ещё раз сунетесь на луг. Такие вещи удаются только один раз. Теперь Фаркан будет готов.

А ещё мой гостеприимный хозяин может нанести удар ди Гревисам в любом другом месте. И будет в своём праве.

Гронкс, мастерская Блума.

Через два дня после возвращения.

— Сильно стучит, — начинаю придираться.

При приёмке готового изделия — святое дело. Никак без этого.

Но стук действительно чувствительный. Мастер Блум, надо отдать должное, настоящий мастер. При своей неискушённости в деле механики я полагал, что сдвиг поршня в гильзе и выпад иглы будет обеспечиваться каким-то пружинным механизмом. Хотя представить в деталях не мог. Пружина натурально присутствует. И её надо взводить перед каждым выстрелом-уколом.

Блум применил остроумнейшую, на мой взгляд, конструкцию. Игла не выдвигается из шприца (предок заставил выучить слово) и закреплена в нём жёстко. Подаётся он вперёд кулачковым механизмом — так его назвал Блум — ещё до конца его движения сопряжённый с ним «толкатель» начинает давить на поршень. Давление на поршень усиливается, когда шприц отходит назад и резко прекращается ещё до половины обратного хода…

Испытываю изделие, набрав воды на половину шприца. Только что кипячёной воды.

— Как туго всасывает, — приходится прилагать почти героические усилия даже с двумя зацепами. Один удерживает шприц, другой охватывает снизу шляпку поршня.

Пробую стрелять при снятом кожухе, хочу видеть работу механизма вживую.

— Эта планка фиксирует положение поршня, так что он только вдавливается, обратно не выходит, — объясняет Блум.

Стук возникает в конце движения шприца, когда его торец ударяется об ограничитель.

— Тонкий слой кожи наклеить здесь надо, — предлагаю я.

— Придётся немного стачивать, чтобы рабочий ход не уменьшался, — мастер чешет затылок.

— На толщину смягчающего слоя, — даю ценное указание.

— Со временем уплотнится, болтаться будет, — Блума гложут сомнения.

— Начхать! — заявляю непреклонно. — Мне лишь бы поршень обратно не пошёл и чтобы пистоль долговечный был. А от таких ударов со временем поразбивается всё.

На мои рассуждения профана мастер буркнул, что бронза не расколется, но обещал доработать.

— Приходите завтра, Ваша милость.

Моя милость соглашается.

Приехал с Паулой на дежурной повозке. Выпрашивать карету у отца даже не помышлял. Знаю я его манеры. Сначала дотошно выяснит что, зачем и почему. В форме изматывающего допроса. Обязательно найдёт повод для недовольства. В результате всю душу вытащит, затем потопчется на ней всласть, поизмывается. Добро бы в итоге разрешил, но не-е-т, ещё чего! Перебьёшься, Стэн.

Дальше просто. Слез, как только увидел свободного извозчика. Кошелёк-то набит монетами. И вот я у заждавшегося меня мастера Блума.

— Могу ли я рассчитывать на премию, Ваша милость?

— Можешь, — милостиво соглашаюсь. — Пару крон могу выделить. Но сдачу с золотого дашь мелочью.

Мне разменять надо. Золотые — это для серьёзных покупок. На повседневные нужды медяки нужны. Премию выдал на месте, а основную сумму — только когда получу готовый пистоль.

На сетования мастера по поводу моей скупости даю расклад:

— Во-первых, со временем мне понадобится ещё. Не меньше пары. Во-вторых, по мере износа, ты будешь их ремонтировать. Изделие уже знакомое, поэтому тебе будет намного легче. Это я потребую с тебя скидку.

— Если сразу пару закажете, сделаю за двадцать золотых, — мастер долго не раздумывает, а я сразу понимаю, что он совсем не в накладе и в настоящем заказе.

С подсказки предка стреляю наудачу:

— Если не найду мастера, который сделает за пять золотых, — Блум от этих слов мрачнеет, но я не останавливаюсь, — или за три.

По реакции мастера ясно вижу, что попал.

— Не найдёте, — Блум хмурится. — В Гронксе точно не найдёте.

— Королевство большое, и я не собираюсь жить здесь как собака на привязи. Ещё немного — и стоимость пистоля обошлась бы мне ровно золотом по весу.

— Не преувеличивайте, Ваша милость.

— Преувеличиваю, — соглашаюсь, — но не сильно.

Наговоришь человеку гадостей, и на душе сразу становится легко и благостно. Если по делу, конечно. «А какая самая невыносимая и противная гадость, которую можно сказать любому?» — вдруг вопрошает предок, и я навостряю уши. По интонации чувствую: мне сейчас поведают сакральную истину. «Это неприглядная правда о самом человеке. То, что он, бывает, скрывает от самого себя. Вот тогда он начинает дёргаться, как насекомое, пришпиленное иголкой».

Еду в замок и обдумываю. Сопоставляю со своим небольшим, но таким насыщенным неприятностями жизненным опытом.

— А разве человек может скрывать от себя свои же поступки? — бормочу под нос, чтобы занятый дорогой извозчик не слышал.