— Да ничего страшного, что ты переживаешь, — отмахивалась мама. — Ну пошутил немного неудачно…

— Он в мой стол всё время лезет!

На возмущённый крик Стэна матушка морщится:

— О великий Праотец! — заводит глаза к потолку. — Что ж там такого ценного у тебя может быть?

Всё-таки осмелившийся нажаловаться — хоть и единственный раз за целый ряд эпизодов, — Стэн ошарашенно замолкает. Действительно, на взгляд взрослого человека там ничего ценного нет. На детский уже тоже. Красавец жук-носорог на подставке, залитый лаком, исчез. Несколько красивых камешков тоже. Один позже нашёл валяющимся на улице. Как раз под окном комнаты Стэна.

Суду, вернее мне, всё ясно. А что там с дуэлью? Морщусь от отвращения перед банальностью ситуации. Парня тупо развели на слабо. Надо заметить, что Хендрик не только сильнее и крупнее, он и занимается фехтованием на два года дольше. Всё равно что опытный боксёр или борец вызывает на «честный бой» новичка, который только-только азы освоил. Да ещё и низшей весовой категории. Браво, с-цуко, Хендрик! Гарантировал себе победу заранее!

Медленно вдыхаю, затем выдыхаю. Мне надо успокоиться.

Стэн периодически пытается взбрыкивать, только делает это по-детски неумело и чересчур эмоционально. Хотя трудно требовать от ребёнка не детского поведения. И что-то ему мешает противостоять внутрисемейному давлению, он попадается раз за разом. С этим надо что-то делать.

Он ещё о многом не догадывается. Ничего, я объясню.

Мне приходится действовать косвенными методами. Смотритель утверждает, что заселение второго «Я» в одно сознание чревато умственным расстройством, могут возникнуть неврозы. Вот и приходится работать исподволь. Спонтанное вмешательство, только очень краткое — например, выкашливание крови в лицо графу — сознание само оправдает. Легко и просто. Человек всего лишь подумает «чего это я?» и забудет. Мало ли какие необъяснимые и непредсказуемые для себя поступки совершают люди. А уж в положении, в которое попадают впервые… ведь не каждый день парню сердце на шампур насаживают.

Утро следующего дня.

Летний особняк графа ди Гревис.

Стэн.

— Расстёгивай рубашку, — прибывший целитель не церемонится, но спорить не приходится.

Он специалист большой, ему видней.

Расставляет над моей раной руки, сосредотачивается. Появившееся еле заметное зелёное облачко соскальзывает в моё тело.

— Так, что-то я понять ничего не могу, — озадачивается целитель. — Говорят, ты кашлял кровью, но лёгкие целы. Оба. Сердце тоже не задето, шпага до него не дошла…

Да что ты понимаешь, жалкий лекаришка! Вдруг возникает неожиданная мысль. И за ней следующая, которую высказываю вслух:

— Внимательно посмотрите на раневой канал.

Он смотрит внимательно, но сначала на меня. Затем брови его взлетают. До верхнего края лба они достать не могут. Край заканчивается где-то над затылком. Лысый он, если без намёков.

— У меня дар проснулся, — прихожу к выводу, что не стоит его интриговать на пустом месте. На работе человек. — Пришлось быстро штопать сердце и лёгкое, иначе до вашего визита не дожил бы.

— Вон оно что… — целитель оценивающе меня оглядывает.

— Вы кровяной сгусток можете вывести наружу?

Получив конкретную задачу, целитель приступает к делу. Но не так, как я ожидал. Вместо предложенного способа просто подаёт зелёный импульс. Сгусток растворяется, а раневой канал срастается. Ещё несколько секунд, и в месте удара только красная короста. Дырки нет. «Мощное колдунство», — озадачиваюсь не только увиденному, но и собственным мыслям.

— Уважаемый, не могли бы сказать отцу, что в течение месяца напряжённые тренировки мне запрещены?

— Я и без твоих глупых просьб обязан так поступить.

Ну и слава Праотцу.

Завтрак я проспал, теперь придётся обеда ждать. Вряд ли ради меня одного что-то готовить будут. Перекус на лету меня сейчас не устраивает.

Кабинет графа.

— Ну что скажешь, Юхан?

— Всё в порядке, ваше сиятельство. Нельзя сказать, что парень здоров, но угрозы жизни нет. Недели через три-четыре восстановится. Ближайшие три дня — постельный режим, — докладывает целитель.

— Рана действительно была серьёзная? — в голосе графа лёгкое подозрение.

— Любое ранение сердца серьёзное. Там ещё лёгкое было задето.

— Заштопал?

Юхан хмыкает и некоторое время молчит. Граф терпеливо ждёт.

— Ваше сиятельство, он сам себя заштопал. В первые секунды после ранения. Не проснись у него так вовремя дар целителя, он бы не протянул больше часа. А вы не успели бы меня привезти. Пока до города доедешь, пока обратно.

— У Стэна проснулся дар⁈ — глаза графа сузились и сфокусировались на Юхане, как при прицеливании. — Насколько сильный?

— Не знаю, — целитель пожимает плечами. — Артефакта «Сфера» у меня под рукой нет. Но судя по тому, что мальчик очень быстро справился с серьёзной раной, то дар не самый слабый.

— Пять-шесть из десяти?

— Возможно, — немного подумав, Юхан поправляется: — Проявленные способности вытягивают на уровень три-четыре. А какой на самом деле…

— Понятно.

Граф заканчивает разговор вытряхиванием из кошеля десяти золотых монет. Целитель отодвигает половину назад.

— Оставьте. Или отдайте мальчику. Он половину работы сделал. А то и больше.

Время обеда.

Входит служанка с подносом. Прибыл мой обед. Медленно спускаю ноги с кровати, быстро преодолеваю накатившее головокружение.

Я вернулся в свою комнату. С помощью горничной четверть часа поднимался по лестнице. Пока не рискую давать даже те нагрузки, которые раньше не замечал. Заштопанное сердце — пусть надёжно и хорошо — совсем не то, что целое и тренированное.

Девушка ставит поднос на прикроватную тумбу.

— Приятного аппетита, ваша милость, — насмешливо стреляет в меня глазками.

Настораживает меня эта насмешка. Внимательно всматриваюсь в принесённые блюда, горка каши, овощной супчик, вроде всё нормально. Всё, да не всё.

— Погоди, Паула, — останавливаю девушку, которая уже разворачивается к выходу.

Медленно встаю, осторожно шагаю. А вот замах делаю резко и быстро. Ф-с-с-шлёп!

От мощной оплеухи девушка плюхается на задницу. Приседаю рядом, скручиваю налитыми сталью пальцами края форменной блузки у горла.

— Кто это сделал? — голос мой больше напоминает змеиное шипение.

— Ч-что? — девушка не понимает или изображает непонимание.

— Кто наплевал в мои тарелки, тварь? — спрашиваю почти ласково, и это пугает служанку чуть не до обморока.

Посмотрел на свой обед так, как всматривался в себя и заметил какие-то серые брызги, которые обычным взглядом не увидишь. Догадался не сразу, где-то через секунду. Вкрапления такого же серого оттенка были в кровавых сгустках, которые я приветливо навесил на лицо своего «любящего» папаши. О Праотец! Что за мысли и откуда?

— Хендрик, что ли? — вглядываюсь в глаза служанки с острым вниманием и удивляюсь: — Не он⁈ А кто?

На имя брата ничего со дна девичьих очей не прыгает. Наоборот. Их выражение определяю, как отрицание.

— Кто? — глаза мои леденеют ещё больше.

— Сес-сил-лия… — голосок шелестит еле слышно.

О как! Задумываюсь. Кажется, я сестрицу недооценивал. Вернее, её «сестринские» чувства ко мне.

— Ваш-ша м-милость… — шелестит служанка.

Пока отвлекался на свои мысли, моя рука как-то машинально сдавила девичье личико лапой орла и сминает его в комок. Медленно ослабляю хватку и убираю руку.

— Это, — кивок в сторону, — в помои. Мне принесёшь двойную порцию супа и два компота. Каши не надо. И если это паскудство повторится, я тебе ухо оторву.

Пытаюсь сказать взглядом, но лучше продублировать словесно. Так надёжнее.

— Не для красного словца говорю, Паула. Я натурально оторву тебе ухо. А тому, кто это сделает, тарелку на голову надену. Вместе с супом. Всё понятно?