— Да, есть, — возвращаю дружелюбную улыбку. — И новая одежда останется новой до тех пор, пока не износится. Но если на неё хоть капельку сверху уронит птичка… — делаю многозначительную паузу и продолжаю с доброй улыбкой: — Не говоря уж о том, что ты — конечно же случайно — испачкаешь её или порвёшь…

Родители обманываются моим ласковым тоном, и смысл до них не сразу доходит. Поэтому заканчиваю беспрепятственно:

— Сделаю так, что ты больше не сможешь портить дворовых девок, — посылаю извинительную улыбку и резко меняю тон, угроза должна прозвучать: — И потомства у тебя никогда не будет. А ещё…

— Стэн! — граф хлопает ладонью по столу. — Ты что, угрожаешь родному брату⁈

Прекращаю нырять вилкой в тарелку, прокручиваю обвинение в голове во все стороны. Так-то да, угрожаю. Но соглашаться не собираюсь.

— Пожалуй, нет, отец, — нахожу слова. — Предупреждаю. Пора заканчивать с детскими пакостями, Хендрик, — снова обращаюсь к графу: — Нет, отец, не угроза. В крайнем случае, контругроза. Если вы не можете это прекратить, придётся самому. Если раньше ваш кошелёк страдал, то вам и решать, что делать. Но я купил эту одежду на свои деньги, и теперь счёт за её порчу буду предъявлять уже я.

— Стэн, да с чего ты взял, что Хендрик станет так делать? — увещевает матушка.

— Всегда так делал. А не станет, так ничего и не будет. О чём тогда говорить? Ты же так не будешь поступать, Хендрик? — обращаю дружественное лицо к любимому брату.

— Не будет, — за него отвечает граф.

Хендрик попытался подтвердить, но его так перекорёжило, что он не смог.

— И ты в любом случае не будешь вредить брату, — граф выталкивает слова из плотно сжатых губ.

— Если вы успеете, отец, возместить мне ущерб, то не буду. Заплатите мне всего десять золотых — и вопрос снят, — обаятельно улыбаюсь. — Ещё один костюм я оставил в замке. За него придётся заплатить двадцать. Он у меня парадный. Причём я не буду разбираться, кто и зачем испортил мою одежду, или украл, например, платить придётся вам, отец. Ну или Хендрику. Тоже деньгами или своим здоровьем, мне всё равно.

Всё это выкладываю непринуждённо и голосом почти нежным. Настолько доброжелательным, что до семьи не сразу доходит смысл. Да, это ультиматум! С позиции силы! Все замирают, над столом словно тьма сгущается.

Бросаю многозначительный взгляд на Сесилию. Сестра, твой выход!

Отсутствие реакции меня удивляет. Настолько ошарашена, как и все остальные, что рта раскрыть не может?

— Стэн, — отец пытается пригвоздить меня тяжёлым взглядом, — если ты ещё раз попытаешься разговаривать со мной в таком тоне…

Не заканчивает фразу, взгляд его натурально стекленеет. Я ведь не изображаю спокойствие, я действительно спокоен. Отодвигаю пустую тарелку, которую тут же подхватывает слуга. Придвигаю десерт, наблюдаю за струйкой сидра в бокал. Лицо безмятежно, руки не трясутся.

— То вы запретите мне лечить наших лошадей и прочую живность? Хорошо, я понял, — отхлёбываю бодрящий сок, — с сегодняшнего дня прекращаю этим заниматься. В конце концов, это ведь не моя обязанность, отец.

Если противник пытается блокировать ваш удар, нанесите ещё один с другой стороны. Какой-то да пропустит. Все привыкли к тому, что проблем со скотинкой у нас нет. Небольшая группка коров в восемь голов заметно увеличила удои. Никто не болеет. Даже глупые куры стали нести более крупные яйца. Птичница давно заметила.

И все блага абсолютно бесплатны. Вызов специалиста даже моего уровня заметно ударит по кошельку. Ещё найди этого специалиста. Все обходятся своими силами. Любой конюх немножко коновал.

— Получается, что навредить нашему здоровью ты можешь, — до отца что-то доходит, и он пытается зайти с другой стороны, — а лечить, случись что, отказываешься?

Смотрит на меня так, словно прикидывает, какую часть тела отрубить первой. Ну-ну.

— Получается так.

Вряд ли сразу поймут, что это тоже сильная угроза уже всем. Надеюсь, дойдёт.

— Дело вот в чём, отец, — отставляю пустой бокал. — Помните тот случай с Хендриком? Ну, после которого вы меня избили?

Наслаждаюсь реакцией. Ради таких моментов стоит жить. Бесцеремонно и с полнейшим равнодушием тычу в больное место. Лицо графа становится нечитаемым, Хендрик прячет глаза, матушка слегка краснеет. Сесилия делает вид, что её тут нет.

— Я ведь тогда попытался ему помочь. Знаете, почему не получилось? Если я касаюсь раненого или больного — наши ауры соприкасаются. Я начинаю чувствовать то же самое, что и он. Когда дотронулся до упавшего Хендрика, меня окатила волна ненависти от него. Мой любимый старший брат ненавидит меня, отец.

— Это неправда, Стэн! — вскрикивает матушка.

— В этот же момент я возненавидел его тоже, — ни малейшего внимания на возглас графини не обращаю, я с отцом разговариваю. — Но это была не моя ненависть, а его. Наши чувства в момент контакта становятся как бы общими. Поэтому я не стал его лечить. Просто не смог. Невозможно с такими чувствами помочь человеку. Только навредить.

— Ты ненавидишь Хендрика? — говорит отец, но с огромным осуждением смотрят оба родителя.

— Честно говоря, мне на него начхать, — их перекручивание моих пояснений меня не заботит. — Я тогда понял, что не могу лечить тех, кто ненавидит меня или презирает. Потому что я тут же начинаю чувствовать то же самое. Думаю, так происходит с любым целителем. А может, только со мной. Не знаю, я ведь не учился.

С ужином я закончил, можно уходить. Оставляю любимую семью в тягостной задумчивости. К недовольному бормотанию отца мне вслед не прислушиваюсь.

Вечером у конюшни.

— Отец запретил мне заниматься лошадьми, — огорчаю стоящего рядом конюха.

— Как же так, Ваша милость? — слуга начинает волноваться.

— Не переживай, — похлопываю его по плечу. — Кое-что я всё равно сделаю, но ты никому ничего не говори. Всё, теперь не мешай.

Сосредотачиваюсь. Мне уже не нужно ставить завесу или подходить к каждому животному. Создаю зелёную пелену слой за слоем и прохожусь ею по всей конюшне. Личинки оводов и сами оводы, слепни, комары, гельминты — всё безжалостно уничтожается.

Торжествующе улыбаюсь. Мне не надо заходить внутрь, чтобы узнать — всё в порядке.

Перевожу дыхание, даю себе время поблаженствовать от ощущения собственной силы. Затем пускаю общеоздоровительную волну. Ну и всё. Дойду ещё до скотного двора и сделаю то же самое. Мне даже заходить туда не надо. Месячная практика у Дортинов возвела меня на потрясающе высокий уровень силы.

Моя комната. Стук в дверь.

Сесилия, кто бы сомневался. Когда дело касается улучшения внешности, женщину мало что остановит.

— Давай сюда, — усаживаю Мину на стул рядом с окном.

Сумерки уже наступили, свет от ночной лампы тускловат, поэтому подвешиваю над нами светлячок. Он испускает приятный бирюзовый свет. Так-то нужен белый, чтобы цвета не искажались, но мне не помешает.

— Ты умеешь магичить? — изумляется Сесилия.

Мысленно даю себе тумака, предок тоже слегка ругнулся. Сестра и не подозревала, что у магов разного направления есть какие-то общие точки.

— По мелочи. Такую ерунду любой может, — это правда, но всё-таки не стоило показывать свои умения раньше времени.

— Хендрик не может, — сестрица задумывается.

— Откуда ты знаешь? — тут же сам догадываюсь, что вопрос глупый.

Братец не удержался бы от хвастовства. Но думаю, настолько простое плетение он быстро освоит. Хендрик просто слишком ленив, чтобы самому что-то искать в библиотеке. К тому же мы сейчас не в замке живём. Учебники по магии только там.

— Научится. Это просто, — упреждаю её ответ. Всё равно сама не догадалась.

Внешний осмотр меня удовлетворяет. Сыпь на лице явно побледнела, поредела и уменьшилась в размерах. Ныряю в Тень. «О, как интересно!» — это мы восклицаем хором с предком. Приглушённая мной в прошлый раз выработка гормонов выросла почти до прежнего уровня. Организм самостоятельно восстанавливает свой привычный режим.