— Куда? Да на всякое, — пожимаю плечами, показываю на свой костюм: — На одежду, например, на подарки друзьям, для своих лекарских дел кое-что заказал, ну и так… разошлось всё как-то незаметно. А что не так, отец?

Граф смотрит на меня чуть ли не с ненавистью:

— Ты должен был отдать деньги мне, — цедит сквозь сжатые губы.

Что в это время сказал предок, не сумел разобрать. Какие-то незнакомые слова…

— Как это? Отец, так не бывает. Это родители содержат малолетних детей, а не наоборот.

— Как бывает, мне решать…

— Так вы и решили, — равнодушно пожимаю плечами. — Вы же сами сейчас сказали, что деньги мои. Если мои — значит мои. Распоряжаться ими могу только я.

Следует длинная пауза, во время которой мы выезжаем из города. Вот так и бывает. Одно неосторожное слово «твои» — и мой славный папашка уже ничего не может сделать. Иначе он не граф, а грабитель. Причём собственного сына.

— Ты не умеешь распоряжаться деньгами, поэтому должен был хотя бы посоветоваться со мной, — граф остыл, но продолжает пытаться найти способы давления.

— Вы знаете способ чему-то научиться, не делая этого? — мне на самом деле любопытно.

— Только что сказал, — снова вперяет в меня жёсткий взгляд, — посоветоваться со мной.

— Вы только что приказывали отдать деньги вам, — пожимаю плечами. — Чему так можно научиться? Рабству в собственной семье?

Отворачиваюсь к окну, давая понять, что тема исчерпана. Граф негодует, а я любуюсь пейзажами. Поля с разными культурами, всё уже убирается или убрано. Многое пойдёт в графские закрома, а он мелочь пытается у сына выдавить. Скупердяй позорный!

Его отношение ко мне раскрывается ещё одним моментом. Ни слова не говорит о конфликте с соседом. Считает, что ни к чему привлекать Никчёмного к делам рода? Ну, не новость.

— Подъезжаем, — равнодушно роняет граф.

Сам вижу. Отец разомкнул уста исключительно ради того, чтобы тишину нарушить. Пожалуй, могу считать это маленькой победой. Ему общее молчание тягостнее, чем мне, которому всегда есть чем заняться. Чего зря время терять? Несколько раз прогнал по телу волну, прокручивая в голове боевые связки и упражнения. Практически это заменяет обыденную тренировку. Обыденную в том смысле, что ничего нового не осваиваю, зато заученное закрепляется.

Карета останавливается на подъездной дорожке, дожидается, пока мы выходим и двигается дальше. Конская работа закончена. Поднимаемся по ступенькам, у входа стоит Хендрик, обменивается с отцом приветливыми взглядами, но когда обращает взор ко мне, улыбка его меняет цвет. Я бы так сказал.

— Возлюбленный брат мой! — пафосно и с чувством вскрикиваю я и вскидываю руки, обозначая намерение заключить его в объятия. Делать этого, впрочем, не спешу.

«Приветливая» улыбочка братца искривляется, а я продолжаю:

— Рад безмерно счастью снова видеть твой прекрасный лик! — и опускаю руки, Хендрик-то не торопится бросаться в объятия.

Отец заходит в дом, бросая на меня взгляд, который расшифровываю как «жалкий фигляр!» Дожидаюсь, когда дверь закроется. Теперь можно. Улыбка моя становится гадкой:

— Что уставился, недоносок? — тон мой делается соответствующим. — Я тут гулял по городу полторы недели. За всё время так и не увидел рожи тупее твоей.

Брателло багровеет, улыбка давно испарилась, открывается и закрывается рот. Никогда такого не было, чтобы я атаковал его первым, вот он и растерялся.

Прохожу в двери, но приходится протискиваться. Гадёныш со всем почтением пропустил отца, а затем встал поперёк хода. Мой толчок его даже с места не сдвигает, но я этого и не добивался. Зато когда подталкиваю его открываемой дверью, он отшатывается и чуть не падает.

Снова гадко улыбаюсь, глядя на его побледневшее лицо:

— Сядь и сиди на жопе ровно, — советую напоследок.

Обед.

Хендрик вроде оправился, хотя не до конца. Отмечаю, что аппетит у него сегодня повышенный. Старается не торопиться, но добавку первого запрашивает. Постепенно бледность с его лица уходит. Прикидываю время. Нормально.

Готов был уже в карете применить эту технику к отцу. Если он из берегов начал бы выходить. Пообещал себе твёрдо, что больше не позволю себя безнаказанно избивать. Никому. Обещания, тем более данные себе, надо выполнять.

Техника простенькая. Волна, обратная тонизирующей и общеукрепляющей. Те же самые микропузырьки, высасывающие энергию. Объём забираемой и рассеиваемой энергии задал примерно на двадцать слепней. Как раз на Хендрика и хватило. Полчаса бледный ходил кое-какерским способом.

Сесилия посматривает на меня с предвкушением. Ждать не будет, чувствую. Сегодня же приведёт мне свою Мину. А вот буду ли помогать самой сестрице — большой вопрос. Пока думаю.

— А здорово мы с Цветочным лугом провернули! — Хендрик победно глядит на меня.

Очухался, значит. После его восклицания трапеза мгновенно оживляется. Отец начинает улыбаться.

— Скоро поспевшие растения все срежем. Алхимики уже в очередь выстроились. Ты, Хендрик, тоже молодец, не подвёл.

Братец сияет, поглядывая на меня свысока. Вот я какой удалец! — написано на его гордом лице.

— Надёжно обоз охранял? — спрашиваю невинно, разделываясь со свиными рёбрышками.

— Какой «обоз»? Почему «обоз»? — хмурится граф, глаза Хендрика посверкивают злобой.

— Как⁈ — я аж останавливаюсь, поражённый. — Вы позволили Хендрику занять место в первых рядах? Рискуя здоровьем и жизнью наследника⁈

— Ну, нет, конечно… — граф малость тушуется, но не продолжает.

Точно Хендрик где-то во втором ряду отсиживался.

На меня недовольно посматривает даже матушка. Такую славную тему для беседы на ходу зарубил. Теперь разговор угасает. И то, нашли чем гордиться — грабежом соседа. Фаркан тоже граф, но калибром заметно меньше, так что славный папаша более слабому руки выкрутил.

Перед ужином захожу в холодную. Это рядом с казармами — такая небольшая тюрьма для проштрафившихся. Полуподвальное помещеньице с маленькими зарешечёнными окнами. Спускаюсь по ступенькам до самого низа, пока дружинник не последовал за мной, его колени были примерно на уровне моей головы. Впускать меня одного к пленным, пусть и раненым, никто не позволит.

Заняты два топчана из пяти. Вражеские ратники перевязаны когда-то белыми тряпками, на которых проступают кровавые пятна.

— Всем оставаться на своих местах! — заявляю бодро. — Я — лекарь!

Они, по всему видать, даже если бы и захотели, не смогли бы встать. Один ещё ничего: рана в бедре для жизни всяко не опасна, плюс крепко избит. Наверняка сопротивлялся до последнего. А вот у второго грудь забинтована, к нему и подхожу. Стульев тут нет, сажусь на краешек топчана.

Опасная рана. Арбалетный болт, не иначе. Пробил доспех и повредил лёгкое. Так говорит диагностика. Применяю лечебное плетение Юхана. Тупо интересно, как сработает в итоге. Добавляю зелёную волну по всему телу, не помешает.

Рана второго оказалась с «сюрпризом». Так что мой первый взгляд получился не совсем верным. Нагноение в раневом канале от стрелы. Но тоже поддаётся методу от Юхана. Делаю плетение два раза и снова волну.

Вот и всё. Полезная для меня практика.

— Покормить их не забудьте, — говорю ратнику. — Обычно после лечебных процедур аппетит просыпается.

Кивает. В глазах караульного никакой злобы к пленникам нет. Такие же ребята, в случае войны с другим королевством все на одной стороне будут.

Ужин.

Совместная семейная трапеза — великое дело. Она сближает и сплачивает. Поделиться новостями, рассказать о трудностях и получить помощь — хотя бы словесную в форме сочувствия. Посмотреть лишний раз на дружелюбные и приветливые лица близких людей. Что может быть лучше?

Ещё мы учимся вести благонравные светские беседы. Как сейчас.

— Стэн, а чего ты не в новом? У тебя же есть, мы видели.

Хендрик пытается мне приятно улыбнуться, но получается фальшиво и кривенько.