В «Диагност» ехать не хотелось, там четыре стены и чужие бумаги. Искать съемное жилье тоже. Я завёл машину и вывел «Киа» на трассу в сторону Тулы.

Ехали два часа, Барон спал на заднем сиденье, и всю дорогу было тихо, как в боксе после смены.

В Дубки я въехал в седьмом часу, ещё светло. Тёмно-синяя «Газель» Жилина стояла у обочины, а за ней стоял забор. Я остановился, не доезжая. Косые ламели закрыли периметр по всей улице и по левой стороне, и с дороги за ними двора не было видно, только зеленый край крыши и кусок яблони. Правый угол ещё стоял голыми лагами, и там работали все трое: младший, рыжий Денис, стоял на стремянке и ставил пластины, старший подавал снизу, а сам Жилин ходил с уровнем и смотрел. Получалось хорошо. Ламели шли ровно, по одному наклону, как жалюзи в переговорной, если их прикрыть до половины, и калитка с домофоном теперь стояла в заборе, как ей положено.

Жилин увидел меня и опустил уровень.

— Во, хозяин приехал. Ну как?

— Как — отлично! Ровно идёт.

— Так а как иначе, я по крышам тридцать лет. А приёмку у нас хозяйка делает. Вчера вышла с тетрадкой и пересчитала: на этом пролёте у вас тридцать одна, а на том тридцать две, это как понимать? Мы пересчитали, точно, шаг сбили. С утра перебирали. — Он показал уровнем на угол. — К вечеру закроем. Денис, не спи.

Барон пошёл к калитке, как к своей. Я нажал кнопку. В динамике зашуршало, потом голос:

— Кто?

— Это я.

— Ты Барона только к Маркизу не подпускай, он у меня с утра не в духе.

Замок щёлкнул. Маркиз сидел на крыльце, на верхней ступеньке, рыжий на сером дереве, и смотрел на калитку так, будто он и открыл. Барон вошёл во двор, увидел кота и сделал то, что делает всегда, когда встречает кота на чужой территории: перестал его видеть. Прошёл по дорожке мимо крыльца, глядя строго на дверной косяк, обошёл ступеньку, на которой сидел кот, по большой дуге и лёг у двери, спиной к Маркизу. Маркиз досидел на своей ступеньке, спустился, сел в метре от него и стал смотреть дальше. Барон смотрел в потолок над крыльцом. Бабушка стояла в дверях, в васильковом платке, и смотрела на обоих.

— Договорятся, — сказала она. — Заходи, милок, у меня с обеда пирожки.

Пирожки были с капустой, и она поставила их передо мной, как кладут на совещании папку, ближе к правой руке, и села напротив.

— Ну, с адвокатом мы всё сделали, — сказала она. — Доверенность я подписала, он мне каждую строчку прочитал, а одну я велела два раза. Нотариус мою бумагу описала, как лежит, с какого числа, чья подпись, и печать поставила на свою бумагу, а моя осталась в папке, где была. По порядку. — Она отхлебнула из чашки. — Нотариус хорошая женщина, только он говорил, что у неё счётчик. Какой счётчик, я не поняла, но человек четвёртый пирожок с собой берёт. Со счётчиком так не едят.

Я засмеялся, и она смотрела на меня своими глазами, довольная.

— А сегодня Аркадьевич звонил, с утра. — Она еще ближе придвинула мне тарелку. — Про порядок в бумагах у Максимкиной конторы. Я разрешила спросить. Пусть ответят, как у них там сложено, у меня в папке по порядку, а у них я не видела.

Я кивнул и взял второй пирожок, и он застрял где-то посередине. Она сидела напротив, с тетрадкой на краю стола, где отчества, и не знала, что спрашивать у конторы её адвокат стал не про папку. Я ей этого не сказал, как не сказал Ройтман, и на двоих у нас с ним теперь была одна и та же вежливая недоговорка.

— А ты чего приехал-то? — спросила она. — На ночь глядя, да с собакой. Тебе ехать два часа.

Я сказал, как есть:

— С Лерой чуть повздорили, бабуль. Образуется.

— Образуется, — сказала она сразу, как ставят печать. — Ты сам ушёл или она тебя?

— Сам.

— Ну вот. Если бы выгнала, собаку бы оставила себе, собака при доме. А так ты с собакой уехал, значит, это она тебя отпустила подумать, а не сам ты ушел. Отпускают тех, кого ждут обратно. — Она подвинула ко мне чашку. — Я твоего деда два раза так отпускала. Один раз к сестре в Алексин, второй в баню на два дня. Оба раза вернулся с гостинцем.

Она помолчала и добавила, глядя мимо меня в окно, где во дворе лежали двое, собака и кот:

— Ешь, Максимка. Я вижу, что ты с утра не ел. И Лере напиши, что ты у меня. Женщине надо знать, куда ты уехал, остальное она сама додумает, лучше, чем ты скажешь. А если не напишешь, то додумает свое. Уж поверь мне.

Я достал телефон и написал: «Я в Дубках. Барон со мной». Лера прочитала. Ответа не было, и я положил телефон экраном вниз и взял третий пирожок.

Жилины уехали в девятом часу, когда угол закрылся. Я вышел за калитку посмотреть с улицы: двора за забором не было видно, только косые серые пластины и свет над крыльцом, «выше кота». Потом вернулся и сел на лавку. Жилин поставил её правильно: сквозь ламели улица была видна вся, от «Газели», где та стояла весь день, до колонки, а с улицы на лавке не было видно никого. Барон лёг у ноги.

Ройтман позвонил без десяти девять.

— Геннадий, добрый вечер. Я коротко, у меня сегодня был длинный день, и он ещё не кончился. Днём мне позвонил человек из «Северной страховой группы». Ракитин. По вашему имени, по Геннадию Петрову. Просит встречи с вами. Добровольной, так и сказал.

— Что ему нужно?

— Не по телефону. Завтра, у меня, к одиннадцати. Приезжайте, я вам расскажу, как он это сформулировал, и мы вместе решим, что отвечать. — Он помолчал, и на этот раз кресло у него скрипнуло. — Вы где сейчас?

— В Дубках.

— Хорошо. Выспитесь и ко мне.

Он отключился. Я сидел с телефоном на колене и смотрел сквозь ламели на улицу. По ней шёл сосед с ведром, посмотрел на новый забор, на калитку со звонком, и меня на лавке не увидел. За спиной в окне бабушка убирала чашки. Барон поднял голову на звук ведра и опустил.

Я встал и пошёл в дом.

Проснулся я от того, что под одеяло пробрался сквозняк, а потом ко мне кто-то прижался и обнял меня. Я, ещё не проснувшись, положил ладонь на чужую руку. Прохладная, узкая в запястье, и я подержал её секунды две, пока до меня доходило, что рука женская.

Люда. Люда пробралась, пока бабушка на огороде⁈ Да ну нахрен!

Я резко повернулся, и благо, что не сказал этого вслух.

На меня смотрела Лера.

Сначала я решил, что сплю дальше. Так бывает под утро, когда снится, что ты уже встал, умылся и завёл машину, а потом просыпаешься второй раз и всё начинается заново. Я моргнул, чтобы проверить, и она никуда не делась. Лежала рядом под одеялом, в кофте и в джинсах, волосы спутались по подушке, под глазами тени, каких я не видел у неё даже с тридцатью девятью. Смотрела близко и не улыбалась. Ждала моего первого слова так, будто от него зависело, вставать ей сейчас и ехать обратно или остаться.

Солнце лезло сквозь занавеску полосой, за окном орал чей-то петух, а я лежал и боялся пошевелиться, чтобы всё это не кончилось.

— Привет, — сказала она.

— Привет. Ты как тут?

— Ген, прости меня.

— И ты меня.

Больше ничего умного мы сказать не успели. Она уткнулась мне в плечо и заплакала, сначала тихо, потом так, что у неё затряслась спина, и я держал её обеими руками, как держат человека, которого только что вытащили из воды и ещё не верят, что вытащили. Одну руку она просунула мне под лопатку и не убирала, как будто я мог встать и уйти. У меня самого в горле встало комом, и говорил я через этот ком, гладил её по волосам и нёс что-то, что говорят в таких случаях, слов своих не помню. Половину того, что она говорила мне в плечо, съедало плечо, а другую половину всхлипы. Разобрал я немного: что она не хочет меня терять и что будь там как будет, хоть что, хоть кто, а она мне верит. «Верю» она сказала два раза, второй раз уже почти сердито, так диспетчеру повторяют адрес, когда он с первого раза записал не ту улицу.