У машины я открыл дверь, она села, я убрал пакет назад и продукты она увидела сразу, у неё на такое глаз.

— Это что?

— Продукты. Тебе есть надо.

Она фыркнула, но спорить не стала, пристегнулась и посмотрела в окно, на клинику, откуда уезжала. Я вывернул со стоянки.

Про Леру она не спросила. Ждала, когда сам. Я это понял по тому, как она смотрела в окно, вбок, и как молчала первые километры, а молчать долго бабушка не умеет.

— Как там на «Диагносте»? — спросила она за Тулой.

— Стены поставили внутренние уже. Все три. Ворота поставили, в каждый пролёт свои. Сегодня подъёмник переставляют, Крылов манипулятор даёт.

— Вот и хорошо. — Она повернулась ко мне. — Значит, налаживается.

— Налаживается, — сказал я.

И повторил это про себя ещё раз, на следующем километре. Про сервис оно было точно.

В Дубки мы въехали к четырём.

Маркиза я увидел ещё с дороги. Сидел на заборе возле калитки, хвост обернул вокруг лап и смотрел на машину так, будто мы ему весь мир задолжали. Я заглушил двигатель и кивнул в его сторону.

— Смотри, кто тебя встречает.

Бабушка потянулась к ручке.

— Сиди! — сказал я. — Сейчас открою.

Обошёл капот, подал руку. Она выбралась осторожно, чуть медленнее обычного, поправила платок и только тогда подняла голову. Маркиз выдержал секунду, другую, а потом сорвался с забора, и под калиткой его только рыжим мазнуло.

— Ой, ты мой!

Маркиз ругался. Громко, с подвыванием и с явной обидой за все десять дней. Тёрся о ноги, отходил на шаг, возвращался и заводил всё сначала. Бабушка смеялась и гладила его по голове.

— Всё, всё. Ну приехала я, куда денусь-то от тебя.

Я стоял у капота и улыбался.

Открыл дверь, достал пакеты. У калитки бабушка задержалась, посмотрела во двор, потом зачем-то заглянула за угол дома и ахнула.

— Ой, господи. Огурцы!

Я подошёл. На плетях, которые мы с Лерой обирали не так давно, висело несколько огурцов размером с кабачок, жёлтые с боков. Бабушка посмотрела на меня как на ученика, пропустившего главный урок.

— Половину теперь выбрасывать.

— Мы приезжали. Старались.

— Старались они. — Она покачала головой. — Ладно. Разберёмся.

В доме Маркиз тут же мяукнул и повёл нас за собой, к порогу сеней, где лежал в рядок его отчёт. Пять хвостов на этот раз. Бабушка снова засмеялась.

— Молодец какой. Охранник.

Я поставил продукты на стол и открыл окна, все, какие открывались. Бабушка потянулась к кастрюле.

— Так. Тебя кормить надо.

— Бабуль.

— Что «бабуль»? Ты с утра поел? Вижу, что нет.

— Поел! А тебя только из больницы выписали.

— Выписали. И что?

Сошлись на чае с хлебом, помидорами с грядки, маслом и сыром. Она нарезала, я заваривал, и пока я кушал, она сидела напротив и следила, чтобы я съел всё. Я съел всё. Потом мы убирались. Я вытирал пыль, мыл пол, а она руководила с дивана, не выдерживала, вставала, и я снова её сажал. Так повторилось раза четыре, а на пятый она сказала, что я хуже медбрата, и осталась сидеть.

Огурцы разбирали уже в начинающихся сумерках. Хорошие в ведро, на засолку. Те, что ещё годились на салат, отдельно, в миску. Остальное, жёлтое и пузатое, в компост, и бабушка каждый такой провожала глазами с печалью. Потом я полил грядки и герань, герань она проверила пальцем. Она ходила следом и бурчала, как положено, что поливаю не под корень, а сверху, и что так только сорняки поливают. Бурчание было для порядка. По тому, как она стояла, руки на пояснице, лицо к огороду, было видно, что ей хорошо.

Спросила она уже под вечер. Мы сидели на лавке у крыльца, Маркиз шуршал под кустами смородины, и в деревне стояла такая тишина, что слышно было, как у соседей закрывают калитку.

— А у тебя-то как?

Я понял сразу. Про сервис она уже спросила в машине. Посмотрел на неё и сказал всё. Про кухню, где я рассказывал Лере про фуру и про зеркало, про её руки, сложенные на коленях, про звонок, который пришёлся в самый конец, и про то, что она после него сказала.

— И что Лерочка?

— Сказала, что ей нужно время.

Усмешка у меня вышла кривая, как вчера у Леры за столом.

— Вот и сижу теперь, думаю. Вместе с ней и как бы по отдельности.

Бабушка долго молчала и смотрела в огород, туда, где под кустами возился Маркиз.

— Максимушка, — сказала она тихо. — Не торопи её. Головой такое сразу не примешь. Я вон сколько догадывалась, и то сердце раньше головы согласилось.

Я слушал.

— Я Леру видела, — продолжила она. — В палате видела и здесь, на грядках. Любит она тебя.

— Этого может оказаться мало, — перебил я.

— Может. — Она пожала плечами, будто я спросил про дождь на завтра. — Только человека же любят не за то, что про него всё понятно. Бывает, ничего в нём не понимаешь, и всё равно он свой. Силой это не решишь. Ты живи рядом, как жил, и ничего ей не доказывай. Пусть сама смотрит.

Ответ у меня был, я даже рот открыл и закрыл обратно. Он был из прошлой жизни, про сроки и гарантии, и на лавке у крыльца он не годился. Сидел и слушал, как шуршит под кустами Маркиз. Бабушка дышала рядом медленно, по-новому, ей так велели в Туле.

Ближе к семи я посмотрел на часы.

— Поеду.

Бабушка вышла проводить до калитки. Платок она так и не сняла.

— Может, останешься?

Я покачал головой.

— Нет. Надо домой.

Она кивнула, без лишних слов. Слово «домой» она услышала и разбирать не стала. Маркиз сел у её ног, как караульный, хвост вокруг лап, и на меня уже не смотрел, свою хозяйку он получил обратно, а остальное его не касалось. Я обнял бабушку, она была маленькая и тёплая, и пахло от неё больницей и геранью, и это сочетание я запомнил. От машины махнул рукой. Она махнула в ответ и осталась стоять, украдкой перекрестив меня в спину.

Дорога до Подольска тянулась. За Тулой ещё держалось то, с чем я уезжал из Дубков, лавка и огурцы в ведре. К Серпухову оно стало тоньше. Толян позвонил, сказал, что подъёмник стоит, анкера залили, завтра можно ставить машину. Я сказал «молодцы» и порадовался честно, а за Чеховом от радости уже ничего не осталось. С каждым километром возвращалось то, что в Дубках отступило, и на подъезде оно сидело со мной в машине целиком.

Одну мысль я поймал у поворота на посёлок и дальше уже не отпускал. Как пройдёт наш первый вечер после того, как она узнала, кто я на самом деле?

В посёлок я въехал уже в темноте. На КПП горел белый свет, и Тимур вышел из будки, узнал машину и поднял руку. Я махнул в ответ. Шлагбаум пополз вверх раньше, чем я успел притормозить, он меня за полгода выучил, а я его, и на этом наше знакомство держалось лучше многих.

Свернул на нашу улицу. Фары выхватывали одинаковые заборы и чьи-то закрытые ворота, где-то горели окна первого этажа, где-то хозяин возился у машины под фонарём с открытым капотом. Обычный вечер, но сегодня я замечал каждый забор. Я ехал медленнее, чем езжу по этой улице, и придумывать себе объяснение не стал.

Наверху у нас было темно. Из кухни-гостиной пробивался приглушённый жёлтый свет. Я нажал кнопку на пульте, ворота дрогнули и поехали в сторону, и первое, что я увидел во дворе, была её машина на своём месте. Увидел и выдохнул. Чего я ждал, что её не будет? Похоже на то. Полдня я возил в себе эту мысль и ни разу не дал ей выговориться, а она, оказывается, и без разрешения дожила до ворот.

Поставил «Киа» рядом и заглушил мотор. С мотором пропало всё. Остался редкий треск остывающего железа и моё дыхание, и оно было громче железа. Я посмотрел на дом. Вот он, дом. Ещё вчера это слово не требовало пояснений. Теперь требовало, и пояснять его предстояло не мне.

Я положил ладонь на ручку двери и так и сидел. Можно было завести мотор обратно. Съездить в Серпухов, проверить подъёмник. Позвонить Толяну и спросить, как там анкера, хотя он час назад сказал, что залили. Вернуться в Дубки и заночевать у бабушки, она предлагала. Организм подкинул вариантов пять штук, и ни один не годился, потому что у всех была одна цель — сбежать. Я усмехнулся и качнул головой. Хватит. В прошлой жизни я заходил в переговорные, где меня ждали люди с намерением меня съесть, и заходил без паузы у двери. Здесь меня ждала женщина, которая просила её не торопить. Ей я обещал, а себе, выходит, нет.