— Вытяжка у стены будет.

— У какой стены? Тут окно.

— Окно заложим.

— Гена! — увидел меня Толян. — Скажи ему, что окно заложим.

— Окно не трогаем, — сказал я. — Гриша, стапель ставь ближе к воротам, вытяжку выведем через крышу. Крылов обещал проход.

Гриша посмотрел на меня, потом на Толяна и пошёл мерить от ворот. Толян вздохнул и почесал мелом затылок, и на затылке осталась белая полоса.

— С утра так, — сказал он. — Каждый себе угол отбивает. Саня хочет покрасочную у дальней стены, Мишка с Никитой мойку уже поделили, кто справа, кто слева. Дима шиномонтаж требует у входа, чтобы клиенту не ходить. Я один без угла остался.

— Тебе-то какой угол?

— Под чайник. — Он сказал это без улыбки, и я понял, что вопрос серьёзный. — Ген, у нас в старом боксе чайник стоял на верстаке, между ключами. Потом там же рядом стоял куллер. Каптерку мы оборудовали под офис. Я семь месяцев пил чай с привкусом WD-40. Хочу угол.

Я взял у него мел, дошёл до дальнего левого угла, где стена сходилась с задней, и нарисовал на бетоне прямоугольник три на четыре и дверь в нём короткой чертой.

— Здесь кабинет. Наш. Столы, сейф, стул для клиента.

Толян кивал, глядя на прямоугольник. Я провёл от него линию вдоль стены и нарисовал второй, поменьше.

— А через стенку от кабинета зона под перекусы. Стол, микроволновка, холодильник и твой чайник. Вода из кулера, чтобы с крана не таскать.

— Через стенку от начальника? — Толян посмотрел на меня с сомнением. — Кто же там есть будет. Ты же будешь слышать, как я бутерброд жую.

— Стенку сделаем толстую — делов то⁈

— Обещаешь?

— Мелом же нарисовал.

Он засмеялся и забрал у меня мел обратно, пока я ещё чего-нибудь не нарисовал. Мишка в дальнем пролёте объяснял Никите, где будет стоять мойка высокого давления, и показывал руками, а Никита кивал и что-то говорил в ответ. Оля тоже была тут. Она ходила с телефоном вдоль стен и снимала, потом остановилась у моего прямоугольника и сняла его тоже.

— Это что? — спросила она.

— Кабинет.

— А выглядит как парковочное место.

— Всему свое время.

Палыча я нашёл не в ангаре. Он стоял у старого бокса, у ворот, которые я варил ещё зимой, когда петли вырывало из-за перекоса. Стоял и ничего не делал. Ладонь лежала на створке, так кладут руку на капот перед продажей.

Я подошёл и встал рядом. Он не повернулся.

— Двадцать лет я сюда ходил, — сказал он воротам. — Ещё при жене. Она мне сюда обед носила, когда я тут «шестёрку» перебирал. В контейнере, с крышкой. Потом перестала носить, потом перестала вообще.

Поправлять тут было нечего, и я не поправлял.

— Ты не думай, — сказал он и повернулся. Глаза у него были сухие, только сощурены сильнее обычного. — Не дождёшься. Я тебе ещё на открытии второй очереди буду замечания писать. У тебя в новом ангаре отлив на третьих воротах криво стоит, я утром померил. Три миллиметра.

— Крылов переставит.

— Крылов переставит, а я проверю.

Он снял ладонь с ворот и пошёл в ангар, чуть быстрее, чем ходит обычно, и я за ним не пошёл. Человеку надо было, чтобы его уход отсюда никто не видел.

К двенадцати план сложился. Стапель у ворот, покрасочная у дальней стены, мойка на своих двух половинах, шиномонтаж у входа, мой прямоугольник в углу. Главная работа на сегодня оставалась одна, перевезти подъёмник из старого бокса и поставить на новое место. Крылов обещал манипулятор и двух своих людей к двум часам, Толян уже вывесил подъёмник и открутил анкера.

— Я по делам поехал, — сказал я Толяну. Тот кивнул.

— Езжай, — он вытер мел с рук о штаны, и на штанах осталось белое. — Мы тут уже сами справимся. Ты всё, что надо, мелом нарисовал.

— Если что…

— Если что, я тебе позвоню и скажу, что всё нормально. Езжай.

Я ещё раз обошёл ангар. Постоял у своего прямоугольника. Гриша уже мерил стапель от ворот, и выходило, что влезает. Из старого бокса тянуло горелым железом, там Саня резал старый верстак, который в новый ангар решили не брать.

Получается, подумал я, простая мысль без оговорок. Тут всё можно было потрогать руками, померить, нарисовать мелом и передвинуть, если не влезло. Дома у меня стоял вопрос, к которому рулетку не приложишь, и я уезжал от него сюда, где вещи слушались.

В магазин я заехал по дороге, в Туле, в большой, с тележками. Тележку брать не стал, взял корзину, и через десять минут пожалел.

Творог, как велено, на сметану посмотрел и прошёл мимо. Кефир, два пакета. Яблоки взял зелёные и бананы, потому что калий, это я откуда-то помнил, из какой жизни, неважно. Хлеб взял серый, масло и сыр.

У колбасного отдела я постоял и пошёл дальше. Соломатина сказала беречься, и я прикинул, что половина магазина бабушке теперь противопоказана. Вторую половину мне ещё в прошлом году запретил гастроэнтеролог, так что ходили мы с ней, выходит, по одному отделу. Хорошая компания.

Клиника стояла на краю парка, я в ней уже ориентировался, третий этаж, лифт налево. Соломатина ждала в кабинете с папкой. Папка была толстая, за десять дней бабушку изучили лучше, чем меня Орлов.

— Вот выписка. Вот ЭКГ, сравните с той, что при поступлении. — Она положила две ленты рядом, и я посмотрел, как смотрят на два одинаковых чека. — Вот схема приёма, я всё написала крупно, там новые дозы, старые ей больше не нужны. Контроль через месяц, у меня.

— Что можно, что нельзя?

— Соль ограничить. Жирное убрать. Грядки в жару запретить, она мне про огурцы каждый обход рассказывала. — Соломатина закрыла папку и посмотрела на меня поверх очков. — И стрессов не надо. Совсем. Сердце у неё сейчас как двигатель после капиталки. Работает, но обкатывать надо тихо. Кто её тогда так разволновал, я не спрашиваю, но больше таких гостей к ней не пускайте.

Про гостью с помадой она не знала ничего и попала точно. Я кивнул. Пускать Марго к бабушке второй раз я не собирался, и как именно я это сделаю, я еще не придумал.

Палата была в конце коридора, одноместная, с окном на парк. Постучал, открыл.

Бабушка сидела на заправленной кровати с пакетом на коленях, собранная, кофта застёгнута, туфли стоят у ножки кровати ровно, и на голове васильковый платок, выходной, в нём она ездит в Тулу. Увидела меня, и лицо у неё поехало в улыбку, всё сразу, от глаз до подбородка.

— Максимушка. Здравствуй.

Дверь за мной уже закрылась. Я это проверил взглядом, прежде чем ответить, и она это заметила и кивнула. Правило соблюдено.

— Здравствуй, бабуль. Ты чего сидишь, как на вокзале?

— А чего лежать. Десять дней лежала. — Она протянула мне пакет. — Тут халат, что привозил, и очки запасные. Карамельки я раздала, сестричкам. Пойдём, а то они меня ещё раз посадят на капельницу.

Я взял пакет и подставил локоть. Она посмотрела на локоть, хмыкнула, но взяла. Дойти до лифта она могла бы и без меня, десять дней по этому коридору ходила, только спорить с локтем ей сегодня было лень. Шли мы её шагом.

У сестринского поста она остановилась.

— Зинаида Павловна, выписались значит, — спросила молодая медсестра в зелёном. — А вы мне рецепт обещали как огурцы солить.

— Ага, выписали. Сколько ж можно лежать тут⁈ Смородиновый лист главное, я тебе говорила. И хрен корнем, в порошке он никакой.

— Я запомнила.

— В тетрадку запиши. У вас тут все запоминают, а потом кашу одну и ту же второй день подряд варят.

Из соседней палаты выглянула женщина в халате, тоже в летах, и они с бабушкой обменялись парой фраз про эту кашу и про то, что бабушка правильно уходит, пока её ещё раз не дали. Я стоял с пакетом и не торопил.

На крыльце она остановилась, закрыла глаза и вдохнула долго, до самого низа. Парк начинался сразу за стоянкой, после дождя, и после больничного коридора воздух там был совсем другой. Я и сам его втянул, за компанию.

— Хорошо, — сказала она.

Одно слово, и я стоял рядом и понимал, что важнее этого слова я сегодня ничего не услышу, и держал её под локоть, и ждал, пока она надышится.