Она взяла телефон с подставки, открыла. Я видел, как она листает, потом листать перестала.

— Окно с решёткой, — сказала она.

— Оно. Весной ушли три письма. Одно в швейцарский банк, там комплаенс прочитал и заморозил операцию холдинга. Два людям, которые меня знали и должны были засомневаться. Летом четвёртое, с просьбой перечислить взнос в детский фонд, и холдинг заплатил. Назвал письма грубой фальшивкой но заплатил. Экспертиза написала: вероятно, выполнены самим Викторовым, и суд отказался признавать меня умершим в ускоренном порядке. Эксперт с печатью подтвердил, что я это я. Единственная бумага за всё время, где это написано.

Я сказал это как шутку, а вышло как есть, и она не улыбнулась.

— Зачем?

— Чтобы Артур не распорядился моей прошлой жизнью, пока я строю эту. После признания умершим всё, что было моим, пойдёт по бумагам дальше, и распоряжаться этим будет он. Пока приходят письма, суд ждёт, а он ждёт вместе с судом. Я выигрывал время и до субботы думал, что играю один.

Она положила телефон обратно на подставку и жёлтая стена осталась гореть, пока экран не погас сам.

— Ты по вечерам тренировал чужой почерк.

— Свой.

— Свой, — повторила она, и я не понял, согласилась она или взвесила слово, как взвешивают в руке ключ, тот ли взяли. Я бы посмотрел, как оно у неё легло, и не мог: сбоку было видно ремень и банку на коленях, а цвета не было. — А в субботу?

— В субботу пришло по другому каналу. Служебному. Его я строил сам, почти год, для внутренних сообщений, без бумаги и без почты. Я его использовал всего несколько раз еще до ноября. И вот по нему что-то пришло, и офис пишет «получено».

— Показали самого человека?

— Нет.

— Кто написал?

— Не знаю.

— Совсем?

— Совсем. Либо кто-то чужой подобрал, как войти, что крайне маловероятно, и играет от моего имени свою партию, либо дверь открыли свои, изнутри, и теперь пишут, что она всегда так и стояла, и в обоих случаях я не знаю кто это. Я вчера сидел у Оки под мостом и перебирал, и ни одна фамилия до конца не дошла.

Я сказал «фамилия» и замолчал. Фамилии были мои, и класть их на торпеду рядом с жёлтой стеной я не собирался, потому что каждая тянула следующую, а за следующей стоял сейф и человек с ключом от него. Заметила ли Лера, я не знал: лица её мне сбоку не было видно.

Дорога вышла на трассу, и я встал в правый ряд за фурой с прицепом.

— Ты вчера спросила, а если нас двое, — сказал я.

Она не ответила, и я снова кивнул на телефон.

— Это его. Гены. Я ношу его девять месяцев, с ноября, каждый день, а зачем, понял только вчера под мостом. Подумай сама: ты просыпаешься, а тело не твоё. Куда ты позвонишь первым делом? Себе домой, на свой номер, узнать, кто там теперь отвечает. Я держу этот номер живым девять месяцев, Лер. Он молчит. Всё, что на него приходило, я знаю наперечёт, и ни разу там не было человека, который спросил бы, кто взял трубку.

Она снова взяла телефон и держала его, не включая. Большим пальцем провела по трещине от угла к середине, медленно, как проверяют шов на ощупь.

— И с той стороны тоже тихо. Если бы моё тело где-то очнулось, оно позвонило бы домой: бабушке, в офис, на мой старый номер. Девять месяцев никто не позвонил. Что это значит, я не знаю, Лер. Может, оно лежит на дне у атолла, и звонить некому. Тот, кто сидит рядом с тобой в этой машине, звонит тебе каждый день. Это единственная проверка, которую я могу пройти.

Лера положила треснутый телефон на торпеду, рядом с подставкой.

Она молчала долго. Километров пять, я считал по столбам, потому что больше считать было нечего: дошло до неё или нет, я не видел, а дышала она ровно, и по дыханию не читалось ничего. Потом сказала, глядя вперёд:

— Я не хочу знать всё. Я хочу знать то, из-за чего ты просыпаешься по ночам.

— Подглядывала?

— Я рядом лежу, Ген. — Она помолчала, а потом добавила чуть тише. — Мне страшно, — сказала она.

— Мне тоже.

Голос у неё на «страшно» не дрогнул, дрогнули руки: она переставила банку с колен на пол и сложила пустые ладони на коленях.

После этого стало тихо, и тишина была другая, из тех, что не требуют ответа. В переговорной такая бывает, когда все вышли покурить, а по цифрам ничего ещё не решено. Потом Лера положила руку поверх моей, на рычаге, и так мы проехали Заокский, и Барон сзади переложил голову между нами.

Указатель на Серпухов вышел из-за поворота раньше, чем я был к нему готов.

— Мне к Ройтману вот зачем, — сказал я. — Есть человек из страховой, Ракитин, бывший следователь. Викторов застрахован, и живой он страховой выгоден, поэтому Ракитин с лета собирает всё, что было вокруг него, и там есть таксист, который снимал деньги с его карты. Это был я. Вчера к этому добавилось «на связи». Он предлагает встретиться, добровольно, дата не назначена, а подробности у Ройтмана.

Она выслушала до конца и руку с моей не убрала, только пальцы сжались, и по пальцам я прочитал больше, чем прочитал бы по лицу.

— Ракитин, — сказала она. — Иван его тогда по телефону называл, при мне. Я решила, это страховка, бумажное, и забыла. — Она помолчала. — Со своей карты. Ты снимал со своей.

— Со своей. Только для него она чужая, и объяснить ему разницу я не могу.

— Что ты ему скажешь?

— Не знаю. Ройтман скажет, к чему готовиться.

— Я тебе сочинять не буду. — Она сняла руку, чтобы я мог переключиться на съезде. — Я в таких кабинетах не сидела, у меня максимум таможня, и там я плачу за перевес и ухожу. Напиши мне, когда закончится. Одно слово, что закончилось, мне хватит.

— Напишу.