— Ты их наизусть знаешь.

— Я их наизусть знаю с июня. — Он слегка улыбнулся. — И я тебе скажу, что мне не нравится. Мне не нравится, что заём под пять процентов, доля Орлова в операторе и его право на завод лежат в трёх разных бумагах, и каждая сама по себе честная. Сегодня мы выиграли акт. Подпиши я просрочку по своей вине, у него был бы рычаг, которого по займу у него нет. Акт ни одну из трёх бумаг не трогает. Мы просто не дали ему первый камень.

— Так и есть.

— Я это понимаю. Я тридцать лет договоры читаю. — Он помолчал. — Я к тому, что радоваться рано, а ты сегодня радовался. Я видел.

Я радовался. Он это видел, и от этого мне стало не по себе, потому что я привык, что вижу я, а меня не видят.

Отец смотрел через лобовое на заводские ворота и не поворачивался ко мне.

— Гена. Я тебя весной спросил. Ты не ответил.

Я знал, о чём он.

— Спросил.

— Спрошу ещё раз. Мы его кинем?

В прошлой жизни на этот вопрос у меня был ответ, и ответ был хороший. Мы никого не кидаем, мы играем по правилам, которые сами написали, а если человек их не прочитал, это его расходы. Я так отвечал людям, которые задавали мне этот вопрос в моей же переговорной, и они уходили успокоенные, потому что я умел успокаивать. Ответ был правдой, только завёрнутой так, чтобы второй раз никто не спросил. Отец спрашивал второй раз. И весной, провожая меня до машины, он сказал, что я у него один, кого не надо проверять, и хоть со мной он поживёт по прямой.

— Кинем, — сказал я.

Он не повернулся. Руки лежали на руле, как лежали, и «Командирские» на запястье не шевельнулись.

— Мы это с самого начала затевали, отец, втроём, с Германом Аркадьевичем. Ты сам весной сказал: у тебя в столе лежит бумага, которую мы писали так, чтобы он по ней ничего не получил. Так и есть. Давай я один раз разложу всё по порядку, чтобы у тебя в голове лежало так же, как у меня.

Отец кивнул, не отрывая глаз от забора.

— Орлову не нужен заём и не нужны тендеры. Ему нужен твой завод. Он тридцать лет считает, что ты ему должен за Кабана, которого разгромили другие, и решил, что пора этот долг забрать заводом. Сто двадцать миллионов он дал, чтобы войти. Дал без залога, без поручительств, без единого пункта, по которому может залезть к тебе в управление. Договор писали мы, и рычагов там нет. Это раз.

— Это я помню.

— Деньги работают у тебя. Оператор, где у него шестьдесят процентов, — пустая коробка с уставным капиталом, все риски сидят там. «РомТех» у оператора субподрядчик, по рыночной цене. Работу сделал, деньги получил, претензий к тебе нет. Это два.

— Дальше.

— А в завод ему ведёт одна дверь. Опцион на семьдесят пять процентов. И открывается она, только если сойдутся все восемь пунктов разом. Срок, приёмка с первого раза, гарантийный квартал без претензий, маржа не ниже двенадцати и остальные. Ройтман их для того и писал, чтобы все восемь вместе не сходились. Каждый по отдельности разумный, а вместе почти никогда. У тебя маржа с гарантийным резервом одиннадцать и восемь. Резерв настоящий, гарантия три года. Одного пункта хватает, дверь не открывается. Это три.

— А сегодня тогда зачем мы за дату бились? Опоздали бы, и ещё один пункт мимо.

— Затем, что опоздание по твоей вине — это не про опцион. Это про тебя. С просрочкой в акте он пришёл бы требовать, переигрывать, говорить, что «РомТех» сорвал проект, и из этого провала слепил бы рычаг, которого по займу у него нет. Мы ему этого не дали. Проект сдаём честно, без нашей вины, а дверь закрывает не жизнь и не мы, а его собственные восемь пунктов, под каждым из которых он расписался.

Отец молчал. Я видел его профиль и руки на руле, и руки не шевелились.

— И чем кончится? — спросил он наконец.

— Первый проект закрывается, опцион не возникает. Заём отдаём, как написано. Тело и пять процентов, ни копейкой больше. Можно в срок, через три года, можно раньше, после первого года, без премии, Ройтман тебе этот пункт читал. Выходим из оператора. У него остаётся коробка без содержимого, пять процентов годовых, которых при нынешней инфляции не хватит даже на то, чтобы деньги не подешевели, и полная папка бумаг, где каждая страница подписана им самим. Сто двадцать миллионов работали на твоём заводе почти даром. А завод, ради которого он всё это затевал, как был твой, так и остаётся твоим.

— Кинули, значит.

— Кинули. Только ни одной нарисованной бумаги, ни одного акта задним числом, ни одной цифры, которую потом стыдно показать. Ты работаешь так, как работаешь, Гриценко сдаёт с первого раза. Всё остальное делает бумага, которую он сам прочитал, его юристы прочитали, и он подписал, потому что решил, что мы по ней не вытянем или что ты по старой памяти уступишь. Я его от этого решения не отговаривал. И спасать его от него не буду.

Про то, что будет с Орловым потом, когда у него на руках останется пустая коробка и вопросы от своих, куда ушли сто двадцать миллионов, я отцу не сказал. Это была уже моя часть, и до неё было далеко.

Слово я сказал то, которое он спросил, и смягчать его не стал. Тридцать лет на отдельной полке у отца был человек, которому он был благодарен.

Отец какое-то время молчал. Я не мешал ему, ничего больше не добавлял. Потом он сказал, повернув голову ко мне:

— Ты прав, сын.

— Тогда работаем.

Больше он про это не говорил. Мы попрощались, он пожал руку через окно и уехал к себе, и я стоял на парковке и думал, что экскаватор у «Диагноста» уже снёс последний бокс и площадь под ним была голая, как двор у бабушки без штакетника.

Думал я про это, пока шёл к своей «Киа» через три машины от того места, где стояла отцовская. Толяну я написал из-за руля, что сегодня не заеду, он ответил, что и завтра сам справится. Домой ехал на семидесяти, в правом ряду, и на каждом светофоре закрывал глаза, пока горел красный. Голова к тому времени уже раскалывалась.

Дома пахло едой. Лера успела раньше меня, её машина стояла под навесом. Барон вышел встречать, и вместе с ним пришла тишина, которую я в этот вечер ждал больше ужина.

Она сидела на террасе с ноутбуком, в домашнем, с распущенными волосами, и подняла голову.

— Ну как?

— Подписали.

Я сел рядом, Барон лёг мне на ноги, и я ждал, что она спросит дальше или начнёт своё. Она подождала тоже, секунды три, с закрытым наполовину ноутбуком, будто давала мне время договорить. Я не договорил.

— А я отсидела целый день. — Она закрыла ноутбук до конца. — Маша чуть не заплакала, когда я забрала у неё папку, она за неделю к ней привыкла, как к своей, и даже на обед носила с собой. Там есть договор, который мы три раза переписывали, я была уверена, что помню его наизусть, а когда открыла, две страницы из головы выпали целиком. Сидела над ним, как стажёр, которому в первый день дали чужое дело и сказали разобраться до вечера. А Галина Петровна, пока меня не было, отвечала Маше «нецелесообразно» на всё подряд, и Маша держит это хуже, чем я. Я пообещала, что в следующий раз заболею специально, чтобы она потренировалась подольше.

Я засмеялся. Она посмотрела на меня сбоку, так, как смотрит на поставщика, который назвал хорошую цену и замолчал, а подвох ещё не выложил.

— Ген. Я тебе про Машу десять минут, а ты мне одно слово. Ты так со мной разговаривал в феврале, когда был таксистом, у которого всё хорошо и ничего не случилось. То, что ты мне про себя рассказал, я теперь знаю. Ну это так, к сведению.

Возразить мне было нечем, и я не стал делать вид, что есть чем.

Она была права, и права в том месте, куда я сам не заглядывал. «Подписали» я сказал так, как говорил всегда, одним словом, закрытым, как крышка у ящика. В прошлой жизни дома у меня работу рассказывать было некому. Была квартира на Пречистенке, где меня ждала уборщица по вторникам и Марго по настроению, и Марго про работу спрашивала ровно столько, сколько ей было нужно, а мне казалось, что это и есть деликатность. Я этим словом закрывал день, чтобы он не тащился за мной в спальню, и считал, что так берегу дом. С весны я живу в доме, где меня ждут с ужином и спрашивают «ну как», и всё это время отвечаю ему тем же словом, каким отвечал раньше.