— А если пройдут?

— Значит, пройдут, — сказал Орлов и отключился.

Он постоял ещё у окна. Мойщик закончил с зеркалом и перешёл на второе. Орлов смотрел на него и думал не про Ступино.

Приёмка растянулась на день.

Андрей вернулся с другим лицом, деловым, и сказал, что оператор просит провести полную проверку по перечню, раз уж все собрались. Костин вздохнул так, что стало понятно, где он собирался обедать и во сколько. Отец кивнул. Он к этому был готов, я это видел по тому, как он положил папку на стол и подвинул ближе к себе, и по тому, что ржавая полоса у него не стала шире.

Шли по списку. Комплектность, по накладным, по позициям, штука к штуке, и Андрей попросил пересчитать крепёж, потому что в накладной стояло четыреста восемьдесят, а в перечне оператора четыреста семьдесят шесть. Отцовский бригадир, седой мужик в очках на верёвочке, молча принёс коробку, высыпал на стол и считал вслух, по десять, и Андрей стоял над ним и считал вместе с ним, губами, и на четырёхстах восьмидесяти бригадир поднял голову и сказал: «Четыре запасных, я всегда кладу». Костин в этот момент посмотрел на часы. Потом протоколы испытаний, отцовские, с подписями его людей, и Андрей просил показать оборудование, на котором испытывали, и отец показывал, и показывал так, будто этот вопрос ему задают каждый день, что, наверное, было правдой. Документы на материалы. Сертификаты, каждый с номером, и Андрей сверял номера с телефоном, и все они сходились, потому что отец не из тех, у кого не сходятся номера. Немецкий шеф-инженер, которого по первому графику ждали к приёмке и который должен был её сорвать одним своим отсутствием, по дополнению переносился на второй этап, и Андрей про него даже не спросил. Потом пошли в цех, потому что бумагами это было уже не закрыть, и Андрей это понимал не хуже меня.

Линия стояла вдоль цеха, метров сорок, на шести опорах. Опоры были заводские, те самые, что пришли на девятнадцать дней позже, встречная поставка, серые сварные рамы, на которых крепились секции. Костин шёл впереди, Андрей за ним с планшетом, отец рядом со мной, а я смотрел.

Не так, как смотрят на линию. Так, как смотрю я, когда рядом нет Барона и есть время. Это не то, что видишь глазами. Глазами видишь железо, краску, болты, и всё это ровно, и всё это принято. То, что вижу я, лежит поверх этого, тонким слоем, и чтобы его увидеть, надо перестать смотреть на что-то одно и смотреть на всё сразу, расфокусированно, как смотрят на дорогу ночью, когда ищешь не знак, а движение.

Первые четыре опоры молчали. Пятая тоже. У шестой, левой, у самого кронштейна, где рама крепилась к секции, светилось чуть красным. Не ярко. Так, как светится в темноте цифра на часах, если не смотреть на неё прямо.

Я остановился. Отец прошёл шаг и обернулся.

— Дмитрий Андреевич, — сказал я, потому что при Андрее я говорил ему только так. — Можно инженера попросить посмотреть кронштейн на шестой? Левый.

Отец посмотрел на меня, потом на кронштейн, потом на меня ещё раз. Он ничего не спросил. Он подозвал заводского инженера, молодого, в синей спецовке, и тот присел у кронштейна с фонариком.

— Что смотрим?

— Крепление. Сварной шов, где ухо приварено.

Инженер посветил, провёл пальцем, посветил ещё раз под другим углом и замолчал. Потом достал из кармана лупу, обычную, складную, какие носят все, кто работает с металлом, и посмотрел через неё.

— Трещина, — сказал он. — Волосяная. По зоне шва. — Он поднял голову. — Это не наша сварка. Это рама пришла такой. Или при транспортировке.

Костин подошёл и посмотрел сам. Потом Андрей. Андрей смотрел долго, и по капоту у него шла уже не лимонная рябь, а что-то бурое и раздражённое, как у человека, который принёс на экзамен шпаргалку, а спрашивают по другому билету. Кронштейн был заводской. Рама была заводская. Встречная поставка заказчика, та самая, из-за которой сдвинулся график, и трещина на ней была дефектом поставки заказчика, и в акт она уходила именно так, и линия под названием «качество» закрывалась раньше, чем Андрей успел бы её развернуть.

— Заменим раму, — сказал Костин. — За наш счёт, это наше. Подрядчик тут ни при чём.

— Ни при чём, — согласился отец.

Над бровью у меня к этому времени уже стояло давление. Знакомое, двустороннее, из тех, что к вечеру становится головой целиком.

Мы шли к переговорной через двор, мимо склада, где на поддонах лежали такие же рамы, и я думал о том, что в прошлой жизни на приёмку первого этапа я не поехал бы. У меня для этого были люди, и люди были хорошие, я им платил столько, чтобы они видели трещины без всякого дара, и они видели. Мне бы позвонили вечером и сказали: подписали, дефект заказчика, замена за их счёт. Я бы сказал «хорошо» и забыл через минуту. Сейчас я шёл по двору завода в Ступине в пиджаке из магазина у метро, с головой, которая начинала болеть, и трещину на раме нашёл сам, потому что больше её найти было некому, и завтра бы она не нашлась вовсе, а нашлась бы через год, под нагрузкой, вместе с секцией, и тогда это был бы дефект подрядчика, потому что рама к тому времени стала бы частью линии. Я это понимал, и понимал, что отец этого не знает и не узнает, и что мне это ничего не стоило, кроме головы. Голову я был готов отдавать. За полгода я научился считать её расходным материалом, как перчатки на мойке. Меня беспокоило другое: сколько ещё таких трещин лежит там, куда я не поеду, потому что не могу быть на каждом заводе, и кто их найдёт.

Отец не спросил меня, откуда я узнал. Ни в цеху, ни потом.

Акт подписали в пятом часу. Дата стояла по дополнению. Дефект рамы записали отдельным пунктом, с заменой за счёт завода. Костин подписал первым и наконец-то ушёл обедать, и я его понимал. Андрей подписал последним и на прощание пожал отцу руку так, как пожимают, когда выиграли не вы, и сказал, что документы уйдут в оператор сегодня.

Я сфотографировал акт и дополнение и отправил Ройтману ещё из переговорной. Он позвонил через десять минут, когда мы уже сидели в отцовской «Камри» на заводской парковке.

— Получил, — сказал он. — Дата верная. Дефект записан так, как надо, с указанием стороны. Историю согласования вы сохранили?

— Все письма, накладная, дополнение. У Дмитрия Андреевича в папке.

— Пусть будет и у меня. Не сегодня, но на неделе. — Он помолчал. — Геннадий, в декабре спрашивать будут не результат. Спрашивать будут, как вы к нему пришли, шаг за шагом, и одного акта окажется мало. Каждое письмо, которое сегодня лежит у вашего отца в папке, в декабре будет стоить дороже акта.

— Понял.

— И раз уж вы позвонили. Дмитрий Андреевич спрашивал меня про досрочный расчёт. Прочитаю пункт, чтобы вы оба слышали одно и то же.

Я включил громкую связь. Отец сидел за рулём и не заводил, слушал.

— Досрочный возврат займа допускается после первого года, с уведомлением за тридцать дней, без премии заимодавцу. Всё. Никаких скрытых условий там нет, я проверял дважды. Вопрос не в пункте, вопрос в ста двадцати миллионах, которых у вас нет.

— Нет, — сказал отец.

— Тогда пункт пока лежит. Хорошего вечера.

Отец первые минуты молчал. Часы у него на руке, те самые «Командирские» с потёртым ремешком, показывали без десяти пять, и я подумал, что за всё время, что я его знаю, он ни разу не посмотрел на них при мне. Он их носит не для времени.

— Восемь, — сказал он.

— Что восемь?

— Пунктов. Я их считаю каждый вечер, как деньги в кассе. — Он поднял палец, не отпуская руль. — Срок по контракту или раньше. Приёмка с первого предъявления, сегодня, считай, есть, рама не наша, слава богу. Гарантийный квартал без претензий заказчика. — Ещё палец. — Маржа оператора не ниже двенадцати. Без штрафных санкций. Без исков третьих лиц полгода после сдачи. И ещё два, про отчётность, в том же духе. — Он опустил пальцы. — Сойдутся все восемь — у него право на семьдесят пять процентов завода. Не сойдётся хоть один — не получает ничего. А у меня маржа с гарантийным резервом одиннадцать и восемь. Резерв честный, ты сам говорил, гарантия три года.