Я сходил к «Киа», принёс ключ и изоленту, перчатки надел ещё у багажника. Планку выставил по площадке, накрутил гайку на вторую шпильку, проверил, что первая не перекошена, и потянул обе по очереди, пока планка не легла плотно и аккумулятор не перестал шевелиться под рукой. Тянул с усилием, но не до хруста, у этих шпилек своя мера, пережмёшь и сорвёшь. Провод в потёртом месте обмотал изолентой, три слоя, и отвёл его от края планки, чтобы не тёрся дальше.

— Проверьте.

Володя взялся за аккумулятор и качнул. Аккумулятор стоял. Он качнул сильнее, и тот не сдвинулся. Он выпрямился и посмотрел на меня.

Я опустил капот, придавил до щелчка. Краснота исчезла. Володя сел в машину, повернул ключ, и мотор взял с первого раза. Он оставил его работать и вышел, потому что из калитки вышла Лера.

Она подошла, посмотрела на мои руки в перчатках, потом на Володю.

— Что случилось?

— Аккумулятор болтался, — сказал Володя. — Геннадий закрепил.

Она посмотрела на меня ещё раз. Потом села на заднее сиденье, я закрыл за ней дверь, Володя, кивнул мне и сел за руль. «Камри» тронулась мягко, и я стоял у калитки, пока она не свернула за угол.

Бабушке я позвонил сразу, как вернулся во двор. Она взяла на третьем гудке, и по голосу я услышал, что она на ногах, на улице, судя по звуку.

— Максимушка. Ты чего с утра?

— Как ты? Давление мерила?

— Мерила, мерила. Сто тридцать пять. Соломатина сказала ниже не гнать, и я не гоню. Таблетки пью, все три, по бумажке. Ты про меня не думай, я тут как на курорте, только без моря.

— В огород не лезь.

— Не лезу. Сижу на лавке и смотрю, как он зарастает. Маркиз рядом сидит, тоже смотрит. Он, кстати, дуться перестал. Вчера ещё ходил, хвост трубой, мимо меня, как мимо забора. А сегодня утром пришёл и лёг на мою подушку. Мордой в мою сторону. Значит, простил.

Я представил кота на её подушке, мордой к ней, и подумал, что у Маркиза сроки прощения короче, чем у людей, два дня, и всё. Бабушка помолчала и спросила то, что не могла не спросить.

— А Лера как?

Я ответил раньше, чем подумал.

— У нас пока дружественный нейтралитет.

В трубке стало тихо. Дружественный нейтралитет. Так говорят про страны. Женщина, которая вчера попросила не рассказывать бабушке про хрен, под это слово не подходила.

— Максимушка, — сказала бабушка. — Ты со мной не как с газетой. Ты по-русски.

— По-русски так. Дома всё хорошо. Мы вместе. Она думает. Приняла, по-моему, а верит ли, я не знаю.

— Ну так пусть думает. Ты ей время-то дай.

Это она мне уже говорила, на лавке, в понедельник. Слова были те же, изменился тот, кто их слушал. В понедельник я слушал совет и понимал, что следовать ему не умею, что буду каждый вечер входить в дом и ждать вердикта. Вчера я вошёл, обнял её у стойки, порезал лук, и вердикта не ждал.

— Дам, — сказал я. — Она сегодня, кстати, неважно себя чувствует. Голова, слабость. Уехала на работу, но с водителем.

— Ну и правильно, что с водителем. — Бабушка не встревожилась, я это слышал. — Ты ей вечером малины завари. Или липы, у тебя там липа есть? Лишним не будет. Вон у нас через три дома соседка простудилась, лежит у печи, не встаёт. И привет от меня передавай. Жду когда приедете.

— Передам.

— И сам не носись. У тебя голос усталый.

— Не буду.

Мы попрощались. Я стоял посреди двора с телефоном в руке и думал, что липы у нас нет. Есть малина, значит, будет малина.

День я потратил на то, что можно было сделать не выходя за ворота. Толян позвонил один раз, коротко, ему нужно было подтверждение по одной бумаге, я подтвердил. Крылов строил, экскаватор грыз боксы, и всё, что должно было идти без меня, шло.

Доски у вольера так и лежали, три штуки, в стороне у забора, где мы их бросили после сборки. Я взял одну, примерил к щели между стойкой и забором, там, где сидел ёж. Доска подошла по длине, я её прикрутил к стойке на два самореза, и щели не стало. Барон подошёл, обнюхал доску, обнюхал место, где раньше была щель, и посмотрел на меня с укором, я лишил его единственного развлечения. Я развёл руками. Ёж где-нибудь себе другую щель найдёт, за забором их полно.

После обеда пришло сообщение. Одно, короткое: «Закрыла. Скоро поеду домой. Володя везёт». Я прочитал два раза. Ничего страшного в нём не было, и в том, как оно написано, тоже. Просто устала. Приедет, ляжет, я заварю малину, и завтра будет легче, так это обычно и бывает.

Я достал малину из холодильника и открыл банку.

Потом мы вышли с Бароном во двор и ждали. Я сидел на ступеньке террасы, он лежал рядом, и мы оба смотрели на ворота. Посёлок жил своим вечером, у кого-то за забором заработала газонокосилка и замолчала, где-то хлопнула дверь машины. Барон поднял голову раньше меня. Ухо повернулось к улице, и через секунду я тоже услышал. Знакомый мотор подошёл к воротам и встал.

Ворота ещё ползли в сторону, а «Камри» уже стояла носом к ним, и я подумал, что Володя, наверное, подъехал и ждал, пока я нажму кнопку. Лера свой пульт скорее всего оставила в своей машине. Барона я оставил на террасе, за стеклянной дверью, и он стоял там с обидой, его не взяли на важное дело. Мне нужно было увидеть Леру целиком, а не одними глазами.

Володя вышел первым. Оглядел улицу за воротами, туда и обратно, и только потом повернулся ко мне.

— Заезжал на сервис. Не на тот, на другой, — сказал он вместо приветствия. — Мастер посмотрел и говорит, вы правильно нашли. Провод там всё-таки пробило, снизу изоляция тоже была сношена, не только сверху. Заменил кабель целиком. Стука нет, заводится с первого раза.

— Ну и хорошо, — сказал я.

Сказал уже мимо него, потому что открылась задняя дверь. Лера выбиралась из машины. Именно выбиралась, другого слова тут нет. Поставила ногу на плитку, взялась за стойку и посидела так секунду, собираясь с чем-то, что у здорового человека собирается само. Потом выпрямилась и постояла, проверяя, держат ли её ноги. Лицо белое, губы без цвета. Она посмотрела на меня и улыбнулась, и на улыбку ей пришлось потратить силы, я это видел.

Интерфейс дошёл до меня раньше, чем она. Через двор, через открытую дверь машины, без всякого усилия с моей стороны. Обычно у Леры фон плотный, янтарный, с золотистой искрой на краю, я его знаю, как знаешь цвет собственных стен. Сегодня янтаря не было. Был серый, тусклый, с мелкой дрожащей рябью по всему полю, как бывает на старом телевизоре, когда антенну сдуло ветром. И под этим серым тонкой бурой нитью лежало раздражение, направленное не на меня и не на Володю. На себя. На собственное тело, которое подвело в рабочий день. Во рту стало кисло, как от аскорбинки, разжёванной без воды.

— Привет, — сказала она.

— Привет. Как ты?

— Голова весь день. — Тише обычного, будто громкость у неё тоже упала вместе со всем остальным. — И горло с обеда першит. Я две таблетки уже выпила, ничего не берёт.

— Какие?

— Ибупрофен. Последнюю час назад примерно. — Она посмотрела на телефон, как смотрят на часы. — Да, час.

Я это запомнил. Ибупрофен, час назад. Не знаю, зачем, но у меня в голове сразу выстроилась ось, длинная, с делениями, и на первое деление легла эта таблетка. Так у меня устроено ещё с прошлой жизни. Там на такие оси ложились транши и сроки поставок, а сейчас лег ибупрофен, и ось приняла её без разницы.

Володя посмотрел на Леру, потом на меня. Убедился, что она стоит, что я рядом и что дальше без него. Кивнул мне, сел за руль, и «Камри» ушла со двора тем же ровным ходом, что и приехала. Барон за стеклом проводил её взглядом и переключился на нас.

В доме Лера попыталась прожить обычный вечер. Сумку на стул у входа. Пиджак на спинку. Туфли. «Сейчас переоденусь», и к лестнице. У третьей ступеньки она остановилась, положила ладонь на перила и постояла так, будто ступенька была не третьей, а тридцатой.