Была ещё одна версия, и её я откладывал, потому что она глупая.

Со мной уже случилось невозможное, я очнулся на МКАДе в четыре часа дня, в «Шкоде», с фурой в нескольких метрах от бампера, и после этого я не имею права называть глупостью ничего. Я взял эту версию и повёл до конца. Моё тело так и не нашли. Меня оставили на двадцати трёх метрах у атолла Баа, в тёплой воде, а течение там носит далеко. Если тело где-то вышло к берегу и в нём кто-то очнулся, как я очнулся в чужом, то этот кто-то мог бы дойти до канала. Кто он там внутри, я не знал. Скорее всего Гена, со своей головой и с обрывками моей памяти, которая болтается в ней, как забытый после чужого ремонта ключ на десять под капотом. Про канал ему досталось бы куском, ниоткуда и без начала.

Потом я достал телефон. Тот, что ношу девять месяцев во внутреннем кармане, с трещиной от правого верхнего угла к середине, с его номером. Если бы Гена очнулся где угодно, хоть на Мальдивах, хоть в Подольске, первым делом он набрал бы свой номер. Человек, у которого забрали тело, звонит домой. Он позвонил бы себе, чтобы услышать, кто снимет трубку, позвонил бы Марине и в таксопарк, и Лёхе, пока не вспомнил бы, что Лёхи нет. Про канал он ничего не знал, а свой номер помнил, как помнишь собственные руки. В канал он бы не полез. За девять месяцев на этот телефон звонили спам, банк по долгам, таксопарк один раз в декабре, Марина. Чужих среди них не было. Ни один голос из трубки не спросил, кто это.

Я держал его в руке и понял, что впервые за девять месяцев думаю про Гену как про человека, у которого было своё утро в тот день. Я носил его телефон как талисман и ни разу не спросил себя, куда делся хозяин. Его никто не искал. Марина не искала, у неё Андрей, и я считал это удачей, как считают удачей, что проверка прошла мимо склада. Таксопарку нужен был водитель, и водитель был на месте. Долги его я закрыл и думал, что этим расплатился. Человека тридцати семи лет не стало в четыре часа дня на МКАДе, и единственный, кто мог это заметить, сидел в его теле и учился менять колодки. Виски давили так, будто там затянули гайку на полоборота больше, чем надо.

А если моё тело тоже где-то очнулось, и в нём кто-то живёт и молчит? Девять месяцев не звонит домой, потому что домой ему некому, или потому что уже позвонил, в субботу, по каналу, ключом и правильными словами. Было ли оно и, если было, то кто в нём, я не знал. Я знал только, что из моего тела домой за девять месяцев не позвонил никто, а я из тела Гены звоню каждый день, и эти два факта лежали передо мной рядом и не складывались.

Я положил телефон на торпеду экраном вверх, трещиной к себе, и смотрел на воду.

Ройтман позвонил в начале первого.

— Докладываю, Геннадий, второй раз за неделю и мне это начинает нравиться. С Зинаидой Павловной я говорил. Сначала она попросила подождать, пока найдёт тетрадку, чтобы записать, что я звонил и в котором часу. Я ждал. В трубке было слышно, как выдвигается ящик, как она перекладывает что-то на столе, и полторы минуты я стоял у окна с готовой фразой, которую сложил ещё утром. Офис вашего внука сообщает, что он на связи, и мы от вашего имени спросим, как они это проверяют. Слово в слово, так думал. — Он помолчал. — И не сказал.

— Почему?

— Не знаю. Тридцать лет я говорю доверителю правду в первый день, потому что на второй она дороже, и в девять утра был уверен, что скажу. А пока она искала тетрадку, я эту фразу услышал со стороны, как её услышит женщина, которая в пятницу при нотариусе сверяла моё отчество со своей тетрадкой. Про внука на связи она бы записала тоже, тем же карандашом, под моим отчеством. К вечеру у неё на лавке сидели бы соседки, а к калитке, глядишь, подошёл бы кто-нибудь и поинтереснее соседок. Назовите это наитием, другого слова у меня нет.

— Что вы ей сказали?

— Что у внука есть контора, которая хранит его бумаги, и что теперь, когда у неё есть представитель, она вправе спросить у этой конторы, как бумаги хранятся и что приходит на его имя. Всё правда, Геннадий, я ей не соврал ни в одном слове, я только не сказал остальных. Она выслушала и спросила, будет ли в запросе написано, что она против. Я говорю: против чего, Зинаида Павловна? «Против того, что они там его бумаги держат, а меня не спрашивают». Я объяснил, что в запросах так не пишут, там задают вопросы. «Тогда напишите, что я сомневаюсь, что у них там сложено как положено». Я говорю: это и есть вопросы, только в юридической форме. Она подумала и сказала: «Ну, если в юридической, тогда пусть. Только чтобы по порядку у них лежало, у меня в папке по порядку». За тридцать лет практики меня впервые так вежливо поправили по стилю. Потом она ещё двадцать минут выясняла, ел ли я сегодня.

Он перевёл дух и продолжил.

— Запрос ушёл в личный офис от её имени, через меня как представителя. Что именно получено и в каком виде. Как проверяется авторство, кем и по какому регламенту, сохранены ли журналы канала с ноября и готов ли офис показать их представителю родственника. Отвечать им придётся, хотя бы затем, чтобы потом не объяснять суду, почему промолчали. По срокам могут тянуть, и будут. — Смех из голоса у него ушёл. — А теперь скажите мне, Геннадий. Я же правильно сделал? Чтобы её зря не беспокоить.

Он спросил негромко и стал ждать, и кресло у него за это время не скрипнуло ни разу. Через телефон я не вижу ничего, для этого мне нужен человек напротив, но тридцать лет практики слышно и без цвета. Вопрос он положил передо мной так, как кладут на стол в переговорной чужой ключ и смотрят, потянешься ли. Клиенту по Дроздову, таксисту, который привёл адвоката к посторонней старухе, полагалось ответить «вам виднее».

— Правильно.

— Так и запишем.

— А бумага?

— Про бумагу в папке в запросе ни слова, если вы про это. Бумага лежит, где лежала, и протокол при ней. Никто с той стороны про неё пока не вспомнил вслух, и первым напоминать я не собираюсь.

— Понял.

— А теперь вопрос не для запроса, для вас. — Он помолчал. — Вы, когда читали, чего хотели: чтобы это оказался он или чтобы не оказался?

Я смотрел на воду и ответил не сразу.

— Я хотел, чтобы Зинаиду Павловну не беспокоили.

— Это ответ на другой вопрос. На мой предыдущий, пожалуй. Но для сегодняшнего дня его хватит. До вечера. Если увидите что-то новое раньше меня, звоните, я не обижусь.

Захаров написал через полчаса, без звонка, и для Захарова это было длинно. «Видел. Живой он или нет, подписи под соглашением не оживают и не умирают. Проверка идёт. Не тяните».

Я прочитал дважды. У Захарова всё стояло на своих местах: бумага, подписи под ней, срок проверки. Кто там жив, его касалось ровно настолько, насколько это меняло подписи, а подписей это не меняло. Я ему за это был благодарен и не стал отвечать, отвечать там было нечему.

Голова к этому времени уже гудела, и я закрыл глаза и посидел с закрытыми, слушая воду.

В «Диагност» я вернулся к трём. Миксера у ворот не было, и барабан больше не крутился, и от этого площадка казалась пустой, хотя на ней стояло человек десять.

Дальний угол был залит. Серый и влажный, до верхнего края щита, и Палыч стоял над ним смотрел, потом отходил на шаг и смотрел ещё раз. Крыловские добили четвёртую сторону и теперь сидели на щитах, курили. Толян вышел из ангара.

— Половину слил, дальше не успевал, я сказал везти обратно, за это заплатим. Диспетчеру я дозвонился, диспетчер сказал «разберёмся», разбираться, конечно, не будет. Второй миксер поставил на завтра на восемь, чтобы уж наверняка, к восьми Крылов теперь будет тут с шести, я ему объяснил. — Он посмотрел на меня. — Всё нормально?

— Нормально. Спасибо, что разрулил.

— Так а ты для чего меня начальником производства писал? — Он улыбнулся.

Палыч отошёл от угла и показал мне большой палец, мол всё в норме. Я кивнул. На залитый угол смотреть было спокойно, он уже стоял и будет стоять, и ему всё равно, кто там у кого что получил по какому каналу.